Поздравленья с днем рождения двоюродная сестру6

Поздравленья с днем рождения двоюродная сестру6

Email

Отправить

Введите код, который вы видите, в следующее поле

Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?

Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин OK
  • Журналы
  • Учебная литература
    • Автоматика и управление
    • Архитектура и строительство
    • Безопасность жизнедеятельности, природообустройство и защита окружающей среды
    • Библиотечно-информационные ресурсы
    • Воспроизводство и переработка лесных ресурсов
    • Геодезия и землеустройство
    • Геология, разведка полезных ископаемых
    • Гуманитарные науки
    • Естественные науки
    • Здравоохранение
    • Информатика и вычислительная техника
    • Культура и искусство
    • Металлургия, машиностроение и материалообработка
    • Морская техника
    • Образование и педагогика
    • Приборостроение и оптотехника
    • Сельское, лесное и рыбное хозяйство
    • Социальные науки
    • Сфера обслуживания
    • Технология производства продовольственных продуктов и потребительских товаров
    • Транспортные средства
    • Физико-математические науки
    • Химия и биотехнологии
    • Экономика и управление
    • Электронная техника, радиотехника и связь
    • Энергетика, энергетическое машиностроение и электротехника
  • Художественная литература
    • Драматургия
    • Литературные обзоры. Критика
    • Мемуары, биографии, дневники
    • Очерки, эссе
    • Поэзия
    • Прочие литературные жанры
    • Романы, повести, рассказы, новеллы
    • Сборники различных произведений
    • Художественная литература для детей
    • Эпистолярные произведения
    • Юмор, сатира, пародия
  • Научно-популярная литература
  • Ноты
  • Школьная литература
  • Физическая культура и спорт
  • Изобразительное и прикладные виды искусства
  • Авиационная и ракетно-космическая техника
  • Архитектура
  • Биологические науки
  • Ветеринария и зоотехника
  • Здравоохранение и медицинские науки
  • Информатика и вычислительная техника
  • Информационная безопасность
  • Искусствознание
  • История и археология
  • Культуроведение и социокультурные проекты
  • Математика и механика
  • Машиностроение
  • Международные отношения
  • Музыкальное искусство
  • Нанотехнологии и материалы
  • Науки о Земле
  • Образование и педагогические науки
  • Оружие и системы вооружения
  • Политические науки и регионоведение
  • Прикладная геология, горное дело, нефтегазовое дело и геодезия
  • Промышленная экология и биотехнологии
  • Психологические науки
  • Сельское, лесное и рыбное хозяйство
  • Сервис и туризм
  • Социология и социальная работа
  • Средства массовой информации и информационно-библиотечное дело
  • Сценические искусства и литературное творчество
  • Техника и технологии кораблестроения и водного транспорта
  • Техника и технологии наземного транспорта
  • Техника и технологии строительства
  • Технологии легкой промышленности
  • Технологии материалов
  • Техносферная безопасность и природообустройство
  • Управление в технических системах
  • Физика и астрономия
  • Физико-технические науки и технологии
  • Философия, этика и религиоведение
  • Фотоника, приборостроение, оптические и биотехнические системы и технологии
  • Химия
  • Экономика и управление
  • Электро и теплоэнергетика
  • Электроника, радиотехника и системы связи
  • Юриспруденция
  • Ядерная энергетика и технологии
  • Языкознание и литературоведение

Пожалуйста, будьте внимательны при указании страниц для копирования! Пагинация страниц соответствует автоматической нумерации сайта и может не совпадать с пагинацией самого издания. Сверить номер текущей страницы с ее порядковым номером на сайте возможно с помощью функции «Быстрый просмотр».

Страницы с до

Пожалуйста, введите не более allowedPages страниц

Тип экспорта: Текстовый файл Ссылка на страницу Google Диск

Текстовый файл

E-mail:

Отправить Выйти из Google Диск

OK

 

 

Страница

Страница недоступна для просмотра

Художественная литература/Эпистолярные произведения
OK

Тип: rusmarc marc21 Кодировка: UTF-8 Cp1251 OK Cancel

ELLIS LUCK ЭЛЛИС ЛАК МАРИНА ЦВЕТАЕВА Собрание сочинений в семи томах Москва Эллис Лак 1995 МАРИНА ЦВЕТАЕВА Собрание сочинений в семи томах Том 7 ПИСЬМА Москва Эллис Лак . 1995 ББК 84Ря44 Ц 25 Составление, подготовка текста и комментарии Льва Мнухина Художник А . А. Семенов В оформлении суперобложки использованы фрагменты картин О. В. Розановой Редакционно-издательский совет А. М . Смирнова (председатель» директор издательства) Т. А. Горькова (главный редактор) А. А. Саакянц Л . А. М ну хин С. В. Федотов „ 47000000004)17 Без объявл. © JL Мнухин. Составление, подготовка текста 130(03)— 95 комментарии, 1995 © А. А, Семенов. Оформление, 1995 ISBN 5-7195-0018-9 (Т. 7) ISBN 5-7195-0012-Х © Эллис Лак, 1995 ПИСЬМА Марина Цветаева. ПИСЬМА 6 В. Ф. Б УЛ Г А К О В У 1 Вшеноры, 11-го января 1925 г. Милый Валентин Федорович, Посылаю Вам Нечитайлова,—сделала, что могла. Одну песню (Мос ковская Царица) я бы, вообще, выпустила,—она неисправима, все вкось и врозь, размера подлинника же я не знаю. (Отметила это на полях)1 . Стихи Туринцева прочитаны и отмечены. Лучшее, по-моему, паро воз. «Разлучная» слабее, особенно конец. Остальных бы я определенно не взяла. Что скажете с Сергеем Владиславовичем?2 А у Ляцкого я бы все-таки просила 350 кр<он> за лист,—все равно придется уступить. Если же сразу -300, получится 250, если не 200 кр<он>3. По-моему, можно сдавать, не дожидаясь Рафальского,—С<ергей> Я<ковлевич> никак не может его разыскать. Жаль из-за 2 —3 стихотворе ний задерживать. Вставим post factum. Трепещу за подарок Крачковского. О Калинникове4 Вам С<ергей> Я(ковлевич) расскажет. Два листа с лишним (не с третьим ли?!) Неми ровича5—наша роковая дань возрасту и славе. Пока всего лучшего, желаю Вам (нам!) успеха. Очень тронута пече ньем,—спасибо. МЦ . 2 Вшеноры, 17-го января 1925 г. Милый Валентин Федорович, Отвечаю по пунктам: 1) Юбиляру1 верю на слово,—это все, что Вам—С<ергею> В л а диславовичу) —мне—остается. 2) Поэму Бальмонта оставляю на усмотрение, Ваше и С<ергея> В<ладиславовича ) 2. Если вы, люди правовые, такую исключительность предпочтения допускаете (Б(альмон)т единственный «иностранец» в сборнике)—то мне, как поэту и сотоварищу его, нечего возразить. Меньше всего бы меня смущало поведение К<рачков)ского3. 3) Калинников. —Гм. —Из всего, мною читанного, по-моему, прием лема только «Земля». Либо те две сказки. Остальное явно не подходит. Будьте упорны, сдастся Здесь и далее сохранены особенности орфографии и пунктуации М. И. Цветаевой. Знаки препинания воспроизводятся, как правило, по текстам публикуемых источников. 7 В Ф Булгакову 4) О Туринцевской «Музыке»5. Согласна. Но если поддет поэма Б<альмон)та с посвящением К (рачков )скому, не согласна.—Некий па раллелизм с Крачковским. —Не хочу.—А снять посвящение —обидеть автора. 5) Нечитайлова жалко6. Но, пожалуй, правы. Кроме того, он кажется не здешний, будут нарекания. 6) «Примечаний» С. Н. Булгакова не брать ни в коем случае. Напишу и напомню. Он первый предложил примечания, за тяжестью, опустить. А теперь возгордился. Статьи он обратно не возьмет, ибо ее никто не берет, даже без примечаний. 7) Р<афаль)ского я бы взяла, —в пару Туринцеву. С<ергей) Я к о в левич) Вам стихи достанет. Не подойдут —не возьмем. Поздравляю Вас с прозой К<рачков)ского7. Это Ваше чисто личное приобретение, вроде виллы на Ривьере. С усладой жду того дня, когда Вы, с вставшими дыбом волосами, ворветесь к нам в комнату с воз гласом: «Мой Гоголь совсем упал!» (Попросту: свезли). (В предыдущей фразе три с, —отдаленное действие К<рачков)ского!) Предупреждаю Вас: это сумасшедший, вскоре убедитесь сами. Шлю Вам привет. Передайте от меня В. И. Немировичу>-Д<анченко> мое искреннее сожаление, что не могу присутствовать на его торжестве. МЦветаева 3 Ншеноры, 27-го января 1925 г., вторник. Милый Валентин Федорович, Ваше письмо пришло уже после отъезда С<ергея> Я ковлевича),— не знаю, будет ли на Вашем совещании. О сборнике: с распределением согласна. С распадением на две части — юже. Это нужно отстоять. М ы—уступку, они—уступку. Три сборника из данного материала—жидко. Убеждена, что уломать их можно. Гонорар, по-моему, великолепен, особенно (эгоистически!) для меня, которую никто переводить не будет1 —Да и не всех прозаиков тоже.— Редакторский гонорар—нельзя лучше. Все хорошо. Бальмонт. Хорошо, что во втором сборнике, не так кинется в глаза. И хорошо, что с К<рачков)ским (tu l’as voulu, Georges Dandin!2— ') ю я Бальмонту). Бесконечно благодарна Вам и Сергею Владиславовичу за Калин никова3. Знаете, чем он меня взял? Настоящей авторской гордостью, с юль обратной тщеславию: лучше отказаться, чем дать (с его точки {рения) плохое. Учтите его нищету, учтите и змеиность (баба-змей, так я его зову)4. Для такого —отказ подвиг. Если бы он ныл и настаивал, я бы не вступилась. Е<вгения) Николаевича) извещу5. Трудно. Особенно—из-за нее: безумная ревность к мужниной славе. Извещу и подслащу: два корифея и т. д. ♦ Т ы этого хотел, Жорж Данден! (фр.) Марина Цветаева. ПИСЬМА s О туринцевском посвящении: мне это, в виду редакторства, неприят но, но мой девиз по отношению к обществу, вообще: —Ne daigne— т. е. не снисхожу до могущих быть толков6. И, в конце концов, обижать поэта хуже, чем раздражать читателя. Итак, если стихи Вам и С<ергею> Владиславовичу) нравятсяСовсем о другом: прочла на днях книжонку Л. Л. Толстого «Правда об отце» и т. д. Помните эпизод с котлетками?7 Выходит, что Лев Толстой отпал от православия из-за бараньих котлеток. А в перечне домашних занятий С<офьи> А<вдреевны> —«.. .принимала отчеты при казчика, переписывала „Войну и мир", выкорчевывала дубы, шила Л<ьву> Н<иколаевичу> рубахи, кормила грудных детей...» И заметьте— в дневном перечне! Выходит, что у нее было нечто вроде детских яс лей.—Хорош сынок! — Да! Забыла про С. Н. Булгакова.—Правильно.— Л, по чести, давно колебалась, но видя Вашу увлеченность статьей, не решалась подымать вопроса. Будь один сборник (как мы тогда думали и распределяли)— русский язык, Пушкин, слово9—было бы жаль лишаться. Для распавше гося же на две части он будет громоздок. Предупреждаю, что всех нас троих, как воинствующий христианин—возненавидит. Меня он уже и так аттестует как «fille-garson» (его выражение) и считает язычницей. Но, еще раз: ne daigne! Очень радуюсь нашему сожительству в сборнике10. Всего хорошего. Шлю привет. М Ц. 4 Вшеноры, l l -го марта 1925 г. Дорогой Валентин Федорович, Дай Бог всем «коллегиям» спеваться—как наша! С выбором второго стиха Р<афаль)ского («устали-стали»)—вполне согласна, это лучший из остающихся, хотя где-то там в серединке —не помню где—что-то и наворочено. Стихи Бржезины1 берите какие хотите, —вполне доверяю выбору Вашему и Сергея Владиславовича. - И затяжной же, однако, у нас сборник! Не успеет ли до окончательного прекращения принятия рукописей подрасти новый сотрудник—мой сын? Очень рада буду, если когда-нибудь заглянете в мое «тверское уеди нение» (стих Ахматовой)2, — мне из него долго не выбраться, ибо без няни. Серьезно, приезжайте как-нибудь, послушаете «на лужайке детский крик»3, погуляем, поболтаем. Только предупредите. Шлю Вам сердечный привет. МЦ. Здесь: мальчик на побегушках (фр.). В Ф. Булгакову 9 5 вшеноры, 12-го августа 1925 г. Дорогой Валентин Федорович, Спасибо за сведение,—об отзыве, естественно, ничего не знала. Фа милия Адамович не предвещает ничего доброго1 , —из неудавшихся поэюв, потому злостен. Издал в начале революции в Петербурге «Сборник I ринадцати»2, там были его контрреволюционные стихи. И, неожидан ная формула: обо мне хорошо говорили имена и плохо— фамилии. Но отзыв разыщу и прочту. Заканчиваю воспоминания о Брюсове3. Зная, что буду писать, ни Ходасевича, ни Гиппиус, ни Святополка-Мирского не читала4. По возвращении С<ергея> Яковлевича) устрою чтение, —м. б. приедете? ( <сргей> Я<ковлевич> возвращается недели через две, несколько по нравился. Да! В «Поэме Конца» у меня два пробела, нужно заполнить—как сделать?5 Привет. МЦ . 6 Ншспоры, 23-го августа 1925 г. Дорогой Валентин Федорович, Чтение Брюсова будет во вторник, 25-го, в 9 ч. на вилле «Боженка» у Ч ириковых (Вшеноры)1. Не известила раньше, п. ч. все никак не могли сговориться слушатели. Очень жду Вас. Приехал С<ергей> Я<ковлевич> и также будет рад Нас видеть. Итак, ждем Вас у Чириковых. Всего лучшего. МЦветаева P. S. Переночевать Вам устроим,—п. ч. чтение в 9 ч. вечера, а посл<едний> поезд (в Прагу) 9 ч. 45 м<инут>. 7 Париж, 2-го января 1926 г. С Новым годом, дорогой Валентин Федорович! С<ергей> Я<ковлевич> желает Вам возвращения в Россию1 , а я — m m же, что себе—тишины, т. е. возможности работать. Это мой цаинишний вопль, вопль вопиющего, не в пустыне, а на базаре. Все Г > а iap - Париж, как Вшеноры, и Вшеноры, как Париж, весь быт—базар. По не всякий базар—быт: ширазский2— например! Быт, это непреобрижснная вещественность. До этой формулы, наконец, добралась, ненаиисгь довела. Но как же поэт, преображающий все?.. Нет, не все,—только то, что любит. А любит—не все. Так, дневная суета, например, которую ненави жу, для меня—быт. Для другого—поэзия. И ходьба куда-нибудь на край т е г а (который обожаю!), под дождем (который обожаю!) для меня но пия. Для другого—быт. Быта самого по себе нет. Он возникает Марина Цветаева. ПИСЬМА 10 только с нашей ненавистью. Итак, вещественность, которую ненави дишь, —быт. Быт: ненавидимая видимость. Париж? Не знаю. Кто я, чтобы говорить о таком городе? О Париже мог бы сказать Наполеон (Господин!) или Виктор Гюго (не меньший) или—последний нищий, которому, хотя и по-другому, тоже открыто все. Я живу не в Париже, а в таком-то квартале. Знаю метро, с которым справляюсь плохо, знаю автомобили, с которыми не справляюсь совсем (от каждого непереехавшего —чувство взятого барьера, а вы знаете— чего это стоит!—всего человека в один-единственный миг), знаю магази ны, в которых теряюсь, И еще, отчасти, русскую колонию. И —тот Париж, когда мне было шестнадцать лет: свободный, уединенный, весь в книжных лотках вдоль Сены То есть: свою сияющую свободу—тогда. Я пять мес<яцев> прожила в Париже, совсем одна, ни с кем не познако мившись. Знала я его тогда? (Исходив вдоль и поперек!) Нет—свою душу знала, как теперь. Городов мне знать не дано. «В Париже человек чувствует себя песчинкой». Весь? Нет. Тело его? Да. Тело в океане тел. Но не душа в океане душ,— уже просто потому, что такого океана—нет. А если есть—бесшумный, недавящий. Работать очень трудно: живем вчетвером. Почти никуда не хожу, но приходят. Квартал бедный, дымный, шумный. Если бы осталась, пере ехала бы за город. Не могу жить без деревьев, а здесь ни кустика. Страдаю за детей. Уже просила Слонима похлопотать о продлении мне «отпуска» (с сохранением содержания) до осени3. Страстно хочу на океан. Отсюда близко. Боюсь, потом никогда не увижу. М. б. в Россию придется вернуться (именно придется—совсем не хочу!) или еще что-нибудь... Хочется большой природы. Отсюда близко. На лето в Чехию— грустно звучит. Ведь опять под Прагу, на холмики. Глубже, с детьми, трудно,— быт и так тяжел. Если можете, дорогой Валентин Федорович, похлопочите. Мне стыд но Вас просить, знаю, как Вы заняты, знаю и ужасающую скуку «чужих дел». Но Слонима я уже просила, а больше некого. У меня от нашей встречи осталось сильное и глубокое человеческое впечатление, иначе бы никогда не решилась. Новый год походил на нестрашный Бедлам. С<ергей> Я<ковлевич> Вам писал уже4. Русский Новый год буду встречать дома. Сердечный привет Вам и —заочно—Вашей супруге и дочке5. Марина Цветаева Пишу большую статью о критике и критиках6. 8 Дорогой Валентин Федорович1 , Письмо чудесное и деяние чудесное. Старого монстра2 знаю, уверял меня, что в 1905 г. печаталась (его милостями) в «Журнале для всех» В случае переворота, не иначе, конечно! (примеч. М . Цветаевой) 20 Марина Цветаева. ПИСЬМА 6 1 В. Ф. Булгаков присутствовал на этом вечере. Цветаева еще раз выступила в Праге в 1925 г. с чтением своих воспоминаний о Брюсове: 22 октября на вечере современной русской поэзии, устроенном Союзом русских писателей и журна листов, Чешско-русской Еднотой и «Скитом поэтов». 7 1 Несколько дней спустя, в феврале 1926 г., В. Ф. Булгаков обратился к Советскому правительству с просьбой разрешить ему вернуться в Россию. Он намеревался принять участие в подготовке празднования 100-летнего юбилея со дня рождения Л. Н. Толстого, в редактировании полного собрания сочинений JI. Н. Толстого, в реорганизации толстовского музея и пр. При этом В. Ф. Бул гаков обещал отказаться от любых политических или антиправительственных выступлений. В мае В. Ф. Булгаков получил из Москвы отказ ВЦИК («За Свободу». Варшава. 1926. 9 мая. Лит. приложение). 2 Шираз— город в Иране (был столицей государства в XVIII в.). 3 «М. И. Цветаева получала ежемесячное пособие от чехословацкого прави тельства. Литераторы, получавшие такое пособие, должны были проживать в Чехословакии. Выезд разрешался лишь на срок 2—3, много 4 месяцев. М. И. желала, чтобы этот срок был продлен для нее. Это было сделано». (Примем. В. Ф. Булгакова.) В письме, также датированном 2 января, С. Эфрон пишет Булгакову, прося его похлопотать об этом «иждивении» и сохранить его до осени: «У Марины есть возможность в Париже устраивать свои литературные дела гораздо шире, чем в Праге. Кроме того, здесь есть среда, вернее несколько человек, Марине по литературе близких. Если чехи пообещают, можно будет Марину отправить на месяц— два к морю. Она переутомлена до последнего предела. Живем здесь вчетвером в одной комнате... Марина, Вы знаете, человек напряженнейшего труда. Обстановка, ее окружавшая, была очень тяжелой. Она надорвалась. Ей необходимо дать и душевный и физический роздых... Вы знаете жизнь Марины, четырехлетнее пребывание ее в Мокропсах и Вшенорах, совмеще ние кухни, детской и рабочего кабинета... Марина, может быть, единственный из поэтов, сумевшая семь лет (три в России, четыре в Чехии) прожить в кухне и не потерявшая ни своего дара, ни работоспособности. Сейчас отдых не только ее право, а необходимость». (Соч. 88. Т. 2. С. 619.) 4 В упомянутом выше письме С. Я. Эфрон писал: «Русский Париж, за маленьким исключением, мне очень не по душе. Был на встрече Нового Года, устроенной политическим Красным Крестом. Собралось больше тысячи «недоре занных буржуев», пресыщенных и вяло-веселых (всё больше— евреи), они не ели, а жрали икру и купались в шампанском. На эту же встречу попала группа русских рабочих в засаленных пиджаках, с мозолистыми руками и со смущенными лицами. Они сконфуженно жались к стене, не зная, что делать меж смокингами и фраками. Я был не в смокинге и не во фраке, а в своем обычном синем костюме, но сгорел со стыда. Потом рабочие перепились, начали ругаться и чуть было не устроили погрома. Их с трудом вывели». ( Т ам же. С. 619.) 3 Булгакова Анна Владимировна (до замужества Цубербилер; 1896—1964), учительница; дочь Татьяна (р. 1921; в настоящее время по мужу—Романюк). 4 Статью «Поэт о критике» (см. т. 5). 8 1 Письмо является припиской к письму С. Я. Эфрона к В. Ф. Булгакову. 2 Речь идет о Миролюбове Викторе Сергеевиче (1860—1939)—журналисте, издателе и редакторе. В России издавал «Журнал для всех». М. Цветаева и С. Эфрон отвечают на письмо Булгакова, в котором последний описал свой конфликт с издательством «Пламя»: В. Ф. Булгакову 21 «Я подробно, и отчасти в комической форме, описал свой конфликт с кн-вом Пламя. Это русско-чешское кн-во решило, в виду трудности сбыта, прекратить издание русских книг и при этом вернуть авторам даже те рукописи, которые были уже приняты. Я был одним из таких авторов: изд-вом, в лице прежнего его редактора проф. Е. А. Ляцкого, была принята и давно уже оплачена моя рукопись «Глагол неба» (антология русской религиозной поэзии). Не требуя от меня, как и с других авторов, возвращения гонорара, изд-во, в лице его нового временного редактора В. С. Миролюбова, мотивировало отказ от рукописи не своими расстроенными делами (как это было на самом деле), а недостатками самой рукописи. При личных объяснениях со мной г. Миролюбое вел себя, с моей точки зрения, в высшей степени двусмысленно и предосудительно. Возмущенный его поведением, я категорически потребовал от кн-ва Пламя или формального изви нения передо мною за действия своего сотрудника Миролюбова (ввиду его отказа принести личное извинение), либо обратного приема моей рукописи. Глава изда тельства консул Иосиф Гайный исполнил второе из моих требований. Впрочем, через несколько месяцев, после того, как г. Миролюбов покинул свою службу в кн-ве Пламя и уехал из Праги, я добровольно взял свою рукопись обратно из издательства». По этому поводу С. Эфрон пишет Булгакову: «Дорогой Валентин Федорович, с восторженным удовлетворением прочел Ваше письмо. Вы прекрасно вы полнили то, что Вам надлежало выполнить. Миролюбов посрамлен, Гайный, очевидно, стал на Вашу сторону (что очень важно и приятно), а Вы получили удовлетворение в самой выгодной форме. В Париже узнал многое о М., должен ствующее укрепить Вас на Вашей позиции. Оказывается, он был бичом всех редакций, в к-ых принимал участие. Последними его выживали эсеры из своей газеты и с большим трудом и скандалом выжили. Единственная его заслуга (и очень весомая) в том, что в «Журнале для всех» впервые начали печататься Ремизов, А. Блок, Бальмонт и др. Этим он страшно возгордился и отсюда его сумасшедшее высокомерие. Его поведение во время разговора с Вами недопусти мо позорное...» (Письма Валентину Булгакову. С. 32). 3 В 1905 г. М. Цветаевой было 13 лет. 9 1 Цветаева благодарит Булгакова за его хлопоты по продлению ей чешской стипендии. См. предыдущее письмо. 2 О первом парижском вечере Цветаевой 6 февраля 1926 г. см. письма 2 к П. П. Сувчинскому (т. 6) и 1 к Л. И. Шестову и комментарии к ним. 3 Речь идет о статье А. Яблоновского «Есенин», написанной в связи со смертью поэта (Возрождение. 1925. 31 декабря), и «Литературных беседах» !\ Адамовича (Звено. 1926. 10 января). «Пьяный, дикий, разнузданный и мораль но растерзанный, но талантливый, несомненно талантливый»,—писал о Есенине А. Яблоновский. См. также «Поэт о критике» и «Цветник» в т. 5. 4 См. комментарий 2 к письму 26 к А. А. Тесковой (т. 6). 10 1 О поездке Цветаевой в Лондон см. письма к П. П. Сувчинскому и коммен тарии к ним (т. 6). 2 Дочери Е. Н. Чирикова. И 1 Доклад-диспут «Культура смерти в русской предреволюционной литерату ре» был устроен редакцией журнала «Версты» в помещении Союза молодых Марина Цветаева. ПИСЬМА 22 поэтов и писателей (79, рю Данфер-Рошро) 5 апреля 1926 г. См. также статью Д. П. Святополк-Мирского «Веяние смерти в предреволюционной литературе». (Версты. 1927. № 2. С. 247—253) и письмо 6 к П. П. Сувчинскому и коммен тарий 5 к нему (т. 6). 3 Приглашения принять участие в диспуте были посланы: М. А. Алданову, Г. В. Адамовичу, К. Д. Бальмонту, И. А. Бунину, 3. Н. Гиппиус, Б. К. Зайцеву, К. В. Мочульскому, Д. С. Мережковскому, Ф. А. Степуну, П. П. Сувчинско му, А. А. Туриниеву, В. Ф. Ходасевичу, М. И. Цветаевой, С. Я. Эфрону и В. Р. Ховину. 3 Врач Г. И. Альтшуллер наблюдал сына Цветаевой после его рождения. 12 1 «Вероятно, имеются в виду бедняки-чехи в пригородах Праги, где жила М. И. Цветаева. <...) местное население подчас ворчало на переполняющих их родные места «русов». Иначе говоря, идет речь об общем «горьком хлебе изгнания», а не о каком-нибудь личном недовольстве населения русской писатель ницей». (Примеч. В. Ф. Булгакова.) 2 Вандея—департамент на западе Франции, являвшийся центром мятежей во время Великой французской революции. В переносном смысле—контрреволю ция. По Цветаевой, «надо всегда, повсюду, и в прошлом, и настоящем, и буду щем, быть на стороне побежденных: в Вандее—за королевскую рать, надо быть не на стороне санкюлотов, которые не оставили в живых ни одного из офицеров Луи XVI» ( С о с и н с к и й В. Она не была ни на кого похожа . —Воспоминания о Цветаевой. С. 369). 3 «Верстами». См. письма к П. П. Сувчинскому и комментарии к ним в т. 6. 4 Речь идет об откликах на статью Цветаевой «Поэт о критике», опублико ванную в журнале «Благонамеренный» (Брюссель. 1926. № 2): А. Яблоновский. В халате (фельетон)—(Возрождение. 1926. 5 мая); М. Осоргин. Дядя и тетя (фельетон)—(Последние новости. 1926. 29 апреля). С нападками на Цветаеву за ее толкование личности поэта и отношение к критике и критикам выступили также Антон Крайний (3. Гиппиус). Мертвый дух—«Голос минувшего. На чужой сторо не» (Париж. Î926. № 4); Ю. Айхенвальд. Литературные заметки (Руль. 1926. 5 мая); П. Струве. О пустоутробии и озорстве. (Возрождение. 1926. 6 мая); Г. Адамович, «герой» статьи Цветаевой, в печати на эту статью не откликнулся. 14 1 А. Л. Бем предполагал отправить свою семью на лето во Францию. 2 С. Я. Эфрон. В письме, датированном тем же числом, он писал В. Ф. Булгакову: «Впервые за восемь лет по старорежимному отдыхаю. До сих пор удивляюсь, как удалось мне вырваться из Парижа. Мои «Версты» уподоби лись клейкой бумаге, а я —мухе: одну ногу вытяну— другие увязнут». (РГАЛИ, ф. 2226, on. 1, ед. хр. 1253, л. 10.) 3 Письмо написано на открытке с изображением St. Gilles. 15 1 К письму Цветаевой было приложено письмо С. Я. Эфрона с той же просьбой о сохранении корзины с вещами. Про свое военное снаряжение Эфрон писал, что оно ему «очень дорого, как память»; про дневники и письма— «не хотелось бы, чтобы неверные руки там копались. Поэтому обращаемся именно к Вам и Тесковой», а в конце письма добавил: «Простите, милый, за постоянную гнусную эксплуатацию Вас. Вот видите—непротивление злу до добра Вас не довело». ( Та м же, л. 11.) В. Ф. Булгакову 23 16 1 Письмо датировано В. Ф. Булгаковым и является припиской Цветаевой к краткому письму С. Я. Эфрона. К письму было приложено прошение о продле нии стипендии, а также два чистых бланка за подписью Цветаевой. 17 «Чехословацкое Министерство иностранных дел согласилось продлить М. И. Цветаевой писательскую «займообразную ссуду» лишь до 15 сентября (она ходатайствовала о продлении ее до 15 октября), причем, начиная с 15-го июля, размер ссуды уменьшался вдвое, с 1000 на 500 чеш<ских> крон». (Примеч. В. Ф. Булгакова.) 2 См. комментарий 2 к письму 1 к Е. А. Ляцкому (т. 6). В. Ф. Булгаков считал М. Л. Заблоцкого «человеком, мало популярным в русской литературной среде». 3 С. В. Завадскому, как Председателю комитета по улучшению оыта русских писателей. 4 «Кто-то из «доброжелателей» М. И. Цветаевой, или просто из легкомыс ленных русских людей, ложно информировал круги, от которых зависело ее дело, будто, помимо помощи из Праги, она стала с некоторых пор получать еще «стипендию» из английских источников». (Примеч. В. Ф. Булгакова.) 5 О «Благонамеренном» и его издателях см. письма к Д. А. Шаховскому и комментарии к ним. ‘ Завазал Зено (Зенон) Иосифович (ок. 1881 —1934), Гирса Вацлав (1875— ?)— ответственные представители Чехословацкого Министерства иностранных дел, заведовавшие делами русской колонии и в том числе помощью писателям. (Сведения Е. И. Лубянниковой.) 7 «Упрек Марины Ивановны оказался неверным, ибо именно благодаря представительству «эсеров» (особо влиятельной группы в Праге), ей продлена была впоследствии выдача пособия без обязательства возвращаться в Прагу». ( Примеч. В. Ф. Булгакова.) • В. Ф. Булгаков находился в то время в Баварии и в своем письме к М. Цветаевой коснулся истории баварского короля Людовика IV. См. письмо 2 к В. В. Розанову и комментарий 3 к нему (т. 6), а также письмо 38 к А. Берг 9 Источник цитаты установить не удалось. Неточно цитируемая первая строка из сонета Поля Верлена «A Louis il de Baviere» (1886), посвященного Людовику Баварскому. Правильно: «Roi, le seul vrai roide siècle, salut, Sire...» 18 1 A. A. Тескова. 2 См. комментарии к письму к П. П. Сувчинскому и Л. П. Карсавину. 3 В 1927 —1928 гг. С. Эфрон подрабатывал в кинематографе статистом. Известно, что в этом качестве он принимал участие в фильме «Страсти Жанны д’Арк» (режиссер Карл Теодор Дрейер). В письме к Елизавете Эфрон Сергей Яковлевич писал в эти дни: «Только в последние дни наша жизнь стала приходить и порядок. Летом трудно было материально. Осенью дела пошли лучше. Раз десять крутился в большой фильме о Жанне д’Арк... Из моих заработков— самый унизительный, но лучше других оплачиваемый, съемки». (Архив А. А. Саакянц.) 4 «Новогоднее» (см. т. 3). 5 «М. И. Цветаевой и ее мужем, при отъезде в Париж, оставлены были у меня на хранение различные «сувениры», дорогие для них, но не представляющие никакой или почти никакой материальной ценности». ( Примеч. В. Ф. Булгакова.) 19 1 По свидетельству В. Ф. Булгакова, обещанных книг он не получил. 24 Марина Цветаева. ПИСЬМА Ф. К У Б К Е 1 Вшеноры, 14-го марта 1925 г. Многоуважаемый доктор, У меня из своих вещей далеко не все. Посылаю Вам, что имею: «Метель», «Фортуну» (пьеса), «Психею», «Царь-Девицу», «Ремесло», отдельные стихи, напечатанные в газетах, и два прозаических отрывка из неизданных московских записей: «Вольный проезд» и «Чердачное»1. < ...) Все, что я Вам посылаю—единственные экземпляры. «Метели» у меня нет даже в черновике, приехав из России восстановила по памяти2. «Молодца», который выйдет на днях, Вам с удовольствием подарю. Шлю привет Вам, Вашей милой жене, сыну. Как назвали? Мой— Георгий!.. 2 Вшеноры, 26-го августа 1925 г. <...> Самое позднее—послезавтра, в пятницу, отправлю Вам I ч<асть>1 «Героя труда» (записи о Валерии Брюсове), неделю спустя— II ч<астъ>. Так что, не позже как дней через десять, у Вас будет вся вещь (около двух листов), из которых и выберете, по своему усмотрению, для «Prager Presse»2. Я лично посоветовала бы взять «Вечер поэтесс», дающий не только Брюсова, но картину времени (1921 г.). Прочтете—увидите. Очень, очень благодарна Вам за Вашу заботу, при Вашей занятости это— героизм... <...) Знакомы ли Вы с книгой прозы Бориса Пастернака?3 (Борис Пастернак—рассказы, есть на советской книжной выставке.) Самое заме чательное достижение современной русской прозы. Буду писать о ней. Лелею мечту устроить ее на чешский, хотя бы частично (в книге (неразбу рассказа). Язык, при всей своеобразности, вполне переводим. Один из рассказов «Воздушные пути», перепечатанный в журнале «Своими Путя ми»4, будет Вам передан Сергеем Яковлевичем. Прочтите—перечтите— а, главное, вчитайтесь. И скажите, есть ли надежда с переводом? <...) Кубка Франтишек (1894—1969)—чешский писатель, критик, переводчик. Ав тор книги «Поэты революционной России» (Прага, 1924), в которой даны твор ческие портреты Блока, Есенина, Маяковского, Пастернака, Цветаевой. Здесь же были опубликованы и переводы Кубки из русских поэтов, в том числе отрывки из ранних стихотворений Цветаевой. О своих встречах с Цветаевой написал воспоминания «Грустный романс о Марине Цветаевой» (Воспоминания о Цвета евой. С. 353—361). Впервые (с купюрами)—«Ceskoslovenskâ rusistika». Прага. 1962. № 1. С. 50—51. (Публикация В. В. Морковина.) Печатаются по тексту публикации. Отрывок из письма от 29 августа 1925 г. приводится в комментариях. Д. А Шаховскому 25 1 1 Речь идет о возможных переводах Ф. Кубкой произведений Цветаевой на чешский язык. См. письмо 5 к А. А. Тесковой и комментарий 8 к нему (т. 6). 0 своем отношении к переводам из Цветаевой Ф. Кубка писал: «Это был мучительный труд. Строка за строкой—одни существительные» без глаголов. Как у импрессионистов. И все же это был не импрессионизм, и не поэтизм, к не сюрреализм. Рифмы ассонансные. Слова разделены паузами по напевности и ударению. Видение мира иллюзорно, но в то же время ритм, мелодия стиха в высшей степени реальны». (Воспоминания о Цветаевой. С. 357.) 2 См. письмо 5 к А. А. Тесковой (т. 6). 2 1 Спустя три дня, Цветаева сообщала Ф. Кубке: «Отправляю Вам «первый гранспорт» Брюсова, глава «Вечер поэтесс», как сами увидите, не закончена. (Остальное—через неделю. А с фотографией— не знаю как быть: не оказалось ни одной. <...> Если не лень, напишите мне впечатление о Брюсове, не знаю, не слишком ли местно для чешско-немецкого читателя». 1 Чехословацкая газета, выходившая на немецком языке в Праге. 3 «Рассказы» (М.; Л.: Круг, 1925). См. также ответ Цветаевой на анкету азеты «Возрождение» от 1 января 1926 г. в т. 4. 1 4 Рассказ «Воздушные пути» был напечатан в журнале «Своими путями» (№ 6/7, 1925 г.). Д. А. ША ХОВ СКО МУ 1 VSenary, 6-го октября 1925 г. Милостивый Государь, Г<осподи>н Шаховской, (К сожалению, не знаю Вашего отчества.) Настойчивость Вашего желания меня трогает, но, увы, у меня ничего нет, в данный час, для Вашего журнала, кроме стихов. Прозу пишу редко, скорей в порядке события, а не состояния,—так, только что сдала и «Волю России» большую статью о Брюсове—«Герой труда», вещь, над которой работала месяц и которая бы Вам не подошла по размерам (больше трех листов). В настоящее время кончаю поэму «Крысолов» и, живя сверхъестественно трудной бытовой жизнью, уже не отвлекаюсь. ничем Если стихи Вам нужны, уведомьте экспрессом, экспрессом же вы!шо. Есть поэма в 70 строк о Марине Мнишек (былинная)1 , есть 11 «Поэма горы», но обе вещи отнюдь не «благонамеренные», даже—об ратно. (Вне политики.)—Предупреждаю,—Впрочем, если Вы знаете мои Ф. Кубка просил у Цветаевой ее фотографию для публикации вместе с переводами. 26 Марина Цветаева. ПИСЬМА стихи, и предупреждать нечего. И не лучшим ли образцом благородной иронии будет явление моих стихов на страницах журнала с таким названием? То есть: не подумает ли читатель, что над ним смеются? То же, впрочем, испытывает и читатель революционной «Воли России», читая моего «Крысолова». Итак, стихи есть. Выслать могу. Для следующего же № «Благонамеренного» смогу дать Вам один или д ва психологически-критических очерка о двух совершенно необычайных книгах, которые не называю, чтобы не сглазить. К î -му ноября думаю быть в Париже, где мне устраивают вы ступление2. Всего лучшего. Привет. Марина Цветаева P. S. Извините за промедление,—только сегодня удалось отыскать Ваше первое письмо с адресом. В последнем Вашем и в письме г<осподи>на Цебрикова3 он отсутствовал. 2 Вшеноры, близ Праги, 10-го октября 1925 г. Многоуважаемый Димитрий Алексеевич, Вы не в обиде, что я к Вам не пишу— князь? Князь я говорю только тогда, когда могу дать этот титул— вторично. Это со мною было— за жизнь—раз—с Кн<язем> С. М. Волконским, которого—до того чело веческий нимб затмевал княжеский— попросту звала Сергеем Михай ловичем. Хотите в каком-нибудь № Вашего журнала напишу о княжестве? О титуле вообще. Есть хорошие мысли. А имя у Вас восхитительное—мое любимое и парное—и было бы именем моего сына, если бы в честь Добровольческой Армии не обещала (еще в 1918 г.) назвать его Георгием. «Благонамеренный»—шутка, проба читателя1. Как мое «Ремесло», в котором ничего от ремесла. И только один (совсем молодой) критик задумался, остальные приняли. «Благонамеренный» похож на название миноноски: «Отчаянный», «Неустрашимый». По-моему—мистификация, потому что не сознательно так назвать нельзя.—«Pour épater le bourgeois». Окажите Цебрикову, чтобы не подписывался «заместитель Князя Шаховского»— замещать можно редактора, не князя. «Князь» незаме ним о, потому что не занятие. («Что делаешь?» «Княжу». Это кончилось с Ростиславами и Мстиславами.) И поскольку великолепно—наместник, постольку жалко—заместитель. Тень такой подписи падает на Вас. «Чтобы эпатировать буржуа» (фр.) Д. А. Шаховскому 39 Где будете летом? Что делаете? Пишете ли свое? Из всех «отзывов» единственный, меня огорчивший, и, вообще, един ственный-отзыв Струве2. СОВСЕМ НЕ ПОНИМАЕТ СТИХОВ, ни моих, никаких. Френолог бы у него двух шишек не обнаружил: воображения и слуха. (Слух, впрочем, в ушной раковине, а то глубже,— стало быть выемка.) До свидания. Сердечный привет. МЦ. Жду скорейшего ответа насчет «Проводов», В<оля> России тоже просит. 21 St. Gilles, î -го июля 1926 г. Дорогой Димитрий Алексеевич, Спасибо сердечное за книжку и письмо1. Но и от книжки и от письма— грусть. Помните наше совместное посещение Сергиевского подворья?2 Ветер—оттуда. Вижу Вас на сиротливых дорожках— с книжкой—не сти хов уже. Над Сергиевским подворьем—вечный дождь. Так я его вижу. Вы— не так. Но сказав: больно, я должна объяснить—почему. Конец «Благонамеренного», конец города (Подворье), конечный стих Вашей книги3, старые концы каких-то начал (письма),—все это вне жизни, над жизнью. Мне жаль Вас терять—не из жизни, я сама—вне, из третьего царства—не земли, не неба,— из моей тридевятой страны, откуда все стихи. О деньгах не тревожьтесь. Захочет, сможет—отдаст4. Я напишу ему, и С<ергей> Я<ковлевич> напишет. Что выйдет— видно будет. А Вы, до Подворья, можно и из Подворья, не приехали бы к нам? В 20-х числах здесь будет Мирский, приезжайте. Дорога не так до рога—75 фр<анков>. Об остальном не беспокойтесь. Жить будете у нас, в комнате Сергея Яковлевича вторая кровать. Побродите по СенЖильским пескам, покупаетесь, поедите крабов и рыбов, прослушаете две моих новых вещи5,—проститесь с чем-то, чего в Подворье с собой не возьмете. Письма Ваши (те) поберегу, пока не востребуете. Как все то (душев ное), чего в Сергиевское с собой не берут. Вы оставите мне себя из тридевятого царства, себя—стихов (грехов у Вас нет!). До свидания. Как растравительно-тщателен тип заставки к письмам. А почерк! Самая прелесть в том, что он был таким же и на счетах— и в смертный час! Форма, ставшая сущностью. Жду ответа о приезде. Можно и позже, в августе. Сердечный привет МЦ . Шаховской Дмитрий (Димитрий) Алексеевич (1902—1989)— поэт, издатель. В 1920-х гг. стал священнослужителем. Впоследствии—архиепископ Иоанн Сан-Францискский. Стихи публиковал под псевдонимом «Странник». Посвятил Цветаевой несколько стихотворений. Переписка М. И. Цветаевой с князем Д. А. Шаховским возникла по иници ативе последнего. Студент Лувенского университета в Бельгии, Шаховской 40 Марина Цветаева. ПИСЬМА задумал издавать в Брюсселе «Журнал русской литературной культуры» под названием «Благонамеренный» и стал искать сотрудничества эмигрант ских авторов, близких молодому редактору по духу. В их числе была и М. И. Цветаева. «Я был,—вспоминал в 1970 г. Д. А. Шаховской,—вне каких-либо литератур ных или иных партий; за моим журналом не стояло никакое движение, но мне нравился радикализм ранних евразийцев х Цветаевой... Может быть, это вызыва лось все большею отрешенностью моей в эти годы от обычных литературных и светских общественных интересов. Тут я внутренно находил с Мариной Иванов ной что-то общее. В каком-то своем, может быть несколько ином отношении, она тоже чувствовала себя «не от мира сего» в мире»» (ЯЯ. С. 339.) Личное знакомство Цветаевой с Шаховским состоялось в Париже в феврале 1926 г. Однако их сотрудничество оказалось кратким: молодой редактор, разоча ровавшись в мирских ценностях, решил «выйти из этого мира в молитву и богомыслие». Переписка М. И. Цветаевой и Д. А. Шаховского прекратилась после того, как он сообщил ей в своем последнем письме об отъезде на Афон, чтобы принять иноческий постриг. Перестал существовать, естественно, и «Благонаме ренный» (вышло всего два номера). Письма 1—20 впервые—Я/7. Письмо—21—в кн.: А р х и е п и с к о п И о а н н Шахо в с ко й» «Биография юности. (Установление единства)». Париж: YMCA-PRESS, 1977» С. 417—418. Печатаются по текстам первых публикаций (с использованием комментариев). 1 1 Стихотворение «Димитрий! Марина! В мире...» (1916), опубликованное ранее в сборнике «Версты 1» (1922). См» т. 1. 2 О первом парижском вечере Цветаевой см. комментарий 2 к письму 1 к Л. И» Шестову. 3 Цебриков Георгий Владимирович—писатель. В 1925 г. посвящен в сан диакона. Прямого отношения к редактированию журнала «Благонамеренный» не имел, но выполнял иногда поручения редактора. В первом номере журнала были напечатаны три его рассказа. 2 1 Название журнала—«Благонамеренный»— восходит к одноименному жур налу, издававшемуся в пушкинские времена А. Е. Измайловым. В редакционном «философическом обосновании благонамеренности» утверждалось, в частности, что «искусство есть уход от середины» и что главное обоснование «Благонамерен ного» в том, что печатающиеся в нем сотрудники имеют собственное основание благонамеренности». 3 Бабушка М. И. Цветаевой по материнской линии, Мария Лукинична Бер нацкая, титула не имела. Возможно, речь идет о прабабке Цветаевой по матери графине Марии Ледуховской. См. также письма к В. Н. Буниной. 3 См. комментарий 1 к письму 1. Это стихотворение в «Благонамеренном» (№ 1) было опубликовано под названием «Марина». См. также письмо 3. 3 1 См. письмо 2, в котором Цветаева предложила написать что-нибудь для очередного номера журнала на тему о княжеском титуле. 2 Ср. стихотворный цикл «Князь тьмы» (1917) в т. 1» 3 Об истории с журналом «Щипцы», мистифицированной А. М. Ремизовым, см» письмо к А. Седых и комментарий 2 к нему. 4 См. комментарий 10 к письму 3 к О. Е. Колбасиной-Черновой (т. 6). Д. А. Шаховскому 41 5 Князь Ф. Ф. Юсупов имел зал, предназначенный для спектаклей любитель ской театральной студии (27, Rue Gutenberg). • Малявин Филипп Андреевич (1869—1940)—русский живописец. С 1922 г. жил в эмиграции. 7 Правильно: Цетлины. См. письма к М. С. Цетлиной в т. 6. 4 1 «Крысолов». Последние главы поэмы были помещены в журнале «Воля России» (№ 12, 1925; № 1, 1926). 5 1 Статья А. В. Черновой «В огнь-синь». (См. письмо 29 к О. Е. КолбасинойЧсрновой в т. 6.) Первоначально рецензия предназначалась для газеты «Дни», но была отвергнута редактором литературного отдела В. Ф. Ходасевичем как «убогая». (Биография юности. С. 186.) 2 По приглашению Д. А. Шаховского А. М. Ремизов собирался ехать в Брюс сель, где устраивалось его выступление. См. также письмо 6. 6 1 «Венеция»—стихотворение Д. А. Шаховского в «Современных записках» опубликовано не было; вошло в его сборник «Предметы» (Брюссель, 1926). 2 Руднев—одав из редакторов «Современных записок». См. письма к нему. 1 С. П. Ремизова-Довгелло, жена писателя. 4 О. Е. Колбаснна-Чернова. 3 ...невесту Владимира Соловьева—имеется в виду его двоюродная сестра, Романова (в замужестве—Селевина) Екатерина Владимировна (1855—1928). В 1938 г. и «Современных записках» (№ 66) А. М. Ремизов напечатал очерк под названием «Философская натура. Владимир Соловьев— жених», в котором на основании вы держек из писем Соловьева к Е. В. Романовой рассказал о жениховстве Соловьева. é Стихотворение «Попытка ревности» (1924) было опубликовано 17 декабря 1923 г. М. Л. Слоним считал, что это стихотворение обращено к нему. (С'м. комментарий 7 к письму 8 к О. Е. Колбасиной-Черновой в т. 6.) Возможно, он и был автором стихотворного ответа на «Попытку ревности», о котором пишет Цветаева. Подтверждения этому не обнаружено. В «Последних новостях» «хветное стихотворение не появлялось. 7 В «Последних новостях» (25 декабря) была опубликована проза «Из днев ника» («Грабеж», «Расстрел царя», «Покушение на Ленина», «Чесотка», «Frâulein», «Ночевка в коммуне», «Воин Христов»); в «Днях» (25 декабря) капечаIiiiio—«О любви. (Из дневника 1917 г.)». (См. т. 4.) • На конкурс было послано стихотворение «Старинное благоговенье» (1920), однако жюри в составе 3. Гиппиус, Г. Адамовича и К. Мочульского отдало предпочтение довольно слабому стихотворению «О любви», автором которого оказался Д. Резников. По поводу конкурса и решения жюри Г. Адамович позже писал: «Помню, что в полном тройственном согласии мы забраковали как совсем негодное, стихотво рение Марины Цветаевой, присланное по условиям конкурса, без подписи. <...> I Цветаева, однако, долго не могла прийти в себя от возмущения я даже писала письма в редакцию «Звена», требуя огласки происшествия... <...> Не оправдываю в данном случае ни себя, ни других членов жюри, но думаю, что при анонимном просмотре стихов повторения подобных историй неизбежны, и что ничего особен но позорного в нашей оплошности не было. К тому же и присланное Цветаевой <I ихотворение было действительно вяло и маловразумительно, при всей обычной 42 Марина Цветаева. ПИСЬМА напускной напористости, с восклицательными знаками чуть ли не в каждой строке». ( А д а м о в и ч Г. Одиночество и свобода. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955. С. 157.) 9 Отзыв о сборнике «Ковчег» (Прага, 1926) был написан Д. А. Шаховским и помещен за подписью «Ш» в № 1 журнала «Благонамеренный». В этом отзыве автор, в частности, дал высокую оценку цветаевской «Поэме Конца»: «Каким-то чудом (чудом рождения, вероятно!) похищено перо у сказочной Птицы русской народной песни, и пишутся, пером этим, «цивилизованные»— сюжетно и формаль но — стихотворения. Вместо того, чтобы поздравить «цивилизацию <...> некоторые критики разводят руками». (С. 160—161.) О содержании и авторах «Ковчега» см. письмо 11 к О. Е. Колбасиной-Черновой (т. 6), а также письма к В. Ф. Булгакову. 19 В своем отзыве на «Ковчег» Ю. Айхенвальд писал: «...отметим наиболее интересные страницы сборника. К сожалению, для этого надо пройти мимо «Поэмы конца» Марины Цветаевой,-поэмы, которой, по крайней мере, пишу щий эти строки просто не понял; думается, однако, это и всякий другой будет ее не столько читать, сколько разгадывать, и даже если он окажется счастливее и догадливее нас, то свое счастье он купит ценою больших умственных усилий» (Руль. 1925. 9 декабря). 7 1 В письме к М. И. Цветаевой от 26 декабря 1925 г. Д. А. Шаховской высказал мысль о том, что контроль художника над своим творчеством «парадо ксально дает ему новую широту и свободу более волшебную, чем рожденную из творческой безудержности», которая, по его мнению, была характерна для Цветаевой. Культивирование ею такой безудержности, «любование своим даром» он назвал «гутированием» (от фр. goûter—наслаждаться). (Биография юности. С. 405-406.) 2 Отрывки из дневниковых записей 1917—1919 гг. «О благодарности» были опубликованы в журнале «Благонамеренный» (1926. № 1. Январь-февраль). См. также комментарий 7 к письму 6. 9 В отрывке из дневника «О любви» есть диалог между Цветаевой и Ан токольским о любви (см. т. 4). По этому поводу Шаховской писал в цитировав шемся выше письме: «Но «Разговор с Антокольским»— романтизм, бессодер жательность которого я не ощущаю, нет, я просто вдыхаю (полостью рта, легкими)». ( Т ам же. С. 406.) 4 Эту мысль Цветаева развивает в главе «Для кого я пишу» своего эссе «Поэт о критике», напечатанном в >fe 2 журнала «Благонамеренный» (см. т. 5). 9 1 Статья «Поэт о критике». 2 Как видно из письма, Д. А. Шаховской приезжал в Париж и состоялось его личное знакомство с Цветаевой. 3 Цветаева предпослала стихотворению «Старинное благоговенье» посвяще ние «Кн. Д. А. Шаховскому» (которое при публикации в 2 журнала «Благо намеренный» было редактором снято), а также сделала примечание: «Стихи, представленные на конкурс «Звена» и не удостоенные помещения». 10 1 К статье «Поэт о критике» был приложен «Цветник»—собрание противоре чивых высказываний критика Г. Адамовича на литературные темы, в том числе о работах Цветаевой (см. т. 5). 2 В письме к Цветаевой от 22 февраля 1926 г. Шаховской просил прислать статью к 24 февраля. 3 О причинах, по которым Цветаева настаивала на корректуре, см. письмо 11. Д. А. Шаховскому 43 11 1 О поездке Цветаевой в Лондон см. письма к П. П. Сувчинскому в т. б. 2 Редакции журнала «Благонамеренный» не удалось уточнить авторство картины, и в тексте опубликованной статьи упомянут И. Е. Репин, у которого такой картины нет. См. об этом комментарии к статье «Поэт о критике» в т. 5. 3 В «Поэте о критике» упоминается статья И. А. Бунина («Инония и Китеж»), » которой, по мнению Цветаевой, содержится хула на Блока и Есенина. 4 Речь идет об отзыве Д. Г. Резникова на книгу Н. А. Асеева «Поэмы» (М.; Л., 1925), напечатанном в № 2 журнала «Благонамеренный». 5 Воеводин Александр Александрович (1889—1944?)— писатель, соредактор пражских журналов «Студенческие годы» и «Своими путями». Погиб в конц лагере. Заметка «Пражская группа артистов Московского Художественного Теа тра» А. А. Воеводина была напечатана им в Jfc 10/11 журнала «Своими путями» ™ 1926 г. (Этот номер Цветаева послала Д. А. Шаховскому вместе с письмом.) Негодование Цветаевой вызвано было, скорее всего, неграмотным языком автора гаметки. Руководителем журнала «Благонамеренный» был Григорий Соколов (од нокашник Д. А. Шаховского по Лувенскому университету), который осуществлял его частичное финансирование и занимался организацией работы. 7 Рукопись рассказа С. Я. Эфрона «Тыл» поступила в редакцию с опоздани ем; рассказ был опубликован в X» 2 журнала «Благонамеренный». 1 Рассказ «Шинель» остался, по-видимому, незавершенным, так как не был напечатан. Эпиграфы к статье «Поэт о критике». 12 1 Конец главы 1 «Не может быть критиком...» статьи «Поэт о критике». Упоминаемые в письме исправления были внесены в текст статьи. 2 Третье действие пьесы «Феникс» (1919) было выпущено под названием «Конец Казановы» частным московским издательством «Созвездие» в 1922 г. с посвящением дочери, о котором упоминает Цветаева. Автор «картинки» (на обложке)—художница О. С. Соловьева. 3 Адрес Школы славяноведения при Лондонском университете, где препода вал Д. П. Святополк-МирскиЙ. 13 1 См. письмо 5 к П. П. Сувчинскому и комментарий к нему в т. 6 и статью «Мой ответ Осипу Мандельштаму» в т. 5. 2 Описка Цветаевой. См. об этом подробнее: С т р у в е Г л е б . Об одной ошибке Марины Цветаевой. (Дневник читателя).—Рус. мысль. 1973. 6 декабря. 14 1 О какой книге английского писателя Г. Честертона идет речь, неизвестно. Героя одного из его романов («Человек, который был Четвергом») Цветаева упомянет в статье «Эпос и лирика современной России» (см. т. 5). 2 Речь идет о корректуре статьи «Поэт о критике». 15 1 Редактор сообщил о том, что нашлась затерявшаяся рукопись рассказа ( ' Эфрона. См. предыдущее письмо. Вербицкая г Анастасия Алексеевна (1861 —1928)—писательница, автор рома нов, рассчитанных на непритязательный вкус. 44 Марина Цветаева. ПИСЬМА 16 1 См. комментарий 6 к письму 11. 17 1 Цветаева ездила в Сен-Жиль-сюр-Ви снимать дом на лето. 2 Статья «О консерватизме. Диалог» (Благонамеренный. 1926. Jfc 2. С. 87— 93). 3 См. комментарии 1 и 2 к письму 11 к В. Ф. Булгакову. 18 1 Святополк-Мирская (урожденная графиня Бобринская) Екатерина Алексе евна, княгиня (1864—1926)» умерла в Париже 22 апреля. 2 Второй номер журнала за март-апрель 1926 г., оказавшийся последним. 3 См. письма к П. П. Сувчинскому (т. 6). 19 1 Рецензия М. А. Осоргина «Дядя и тетя» на второй номер журнала «Благо намеренный», напечатана в «Последних новостях» (1926, 29 апреля). «Со значи тельной долей мыслей Марины Цветаевой (статья ее «Поэт о критике» написана очень талантливо) нельзя не согласиться»,—пишет критик, однако, говоря о «Цветнике», он не может согласиться с тем, что Цветаева «тратит время н чернила на мелкие и скучнейшие жалобы на Г. Адамовича». 2 Следующая публикация Цветаевой в «Последних нЪвостях» состоялась лишь спустя два года, 28 июня 1928 г. (стихотворение «Сын»). 20 1 Цикл «Провода» (1923) посвящен Б. Пастернаку. (См. т. 2.) Цифра 12 в письме переправлена на 13 и к ней сделано следующее примечание Цветаевой: «При подсчете оказалось 13. Не даю, очевидно, из-за инстинктивного нежелания чертовой дюжины». (HIT. С. 367). 2 Заметка П. Струве «О пустоутробии и озорстве» была напечатана в рубри ке «Заметки писателя» газеты «Возрождение» (1926, 6 мая). Статья содержала резкий отзыв и о статьях Адамовича, цитированных в «Цветнике», и о стихотво рении «Старинное благоговенье». П. Б. Струве отмечал, что «при известной личной одаренности самих пишущих» и то и другое «предметно безнужно. Ни к чему. Безнужно, ибо беспредметно. Безнужно, ибо невнятно». 21 1 Решив прекратить издание журнала «Благонамеренный», Д. А. Шаховской известил об этом сотрудников своего журнала в начале июля 1926 г. Некоторым из них, в том числе и М. И. Цветаевой, он послал книгу своих стихов «Предметы» (Брюссель, 1926), в продажу не поступавшую. (Цикл «Стихотворения Омара Кайама» в сборнике имел посвящение Цветаевой.) 2 Подробно комментируя это письмо в своей книге воспоминаний «Биогра фия юности», архиепископ Иоанн Сан-Францискский пишет, в частности: «Мыс лящая образами, Марина вспоминает наше с ней посещение Сергиевского Под ворья в Париже... Признаюсь, я сам не могу вспомнить этого посещения. Не будь этих строк Цветаевой, я был бы убежден, что его не было. «Ветер оттуда»,— говорит Цветаева об этом последнем ветре моем. Это отчасти верно, конечно, но не на Сергиевском Подворье начался этот ветер»... (С. 414). 3 Текст последнего стихотворения книги «Предметы» «Надпись на могиль ном камне», о котором упоминает Цветаева, таков: «По камням, по счастью (Андрею Седых) 45 и по звездам//Направлял он путь к морям далеким»// Кораблей предчувствуя дииженье,//Говорил он о великом никто не мог ему поверить,//Что в е т р е .//И хотел он в жизни только Славы—//Отлететь на каменные звезды,//Полюбить блаженства первый камень». (Цит. по экземпляру сборника с авторской правкой. Частное собрание.) 4 По-видимому, окончательный расчет с сотрудниками журнала должен был произвести руководитель журнала» тем более, что он финансировал издание. 5 К этому времени были закончены поэмы «С моря» (май 1926) и «Попытка комнаты» (6 июня 1926). < АНД РЕ Ю С Е Д Ы Х ) 1 В Редакцию «Последних Новостей» Милостивый Государь, г<осподи)н Редактор, Не откажите в любезности поместить в Вашей газете нижеследующее» В № 1704 «Последних Новостей» (четверг, 12 ноября) в отделе «Календарь писателя» значится, что я приехала в Париж на постоянное жительство, редактирую журнал «Щипцы» и что в № 1 этого журнала начнет печататься афористическая повесть Степуна «Утопленник»2. 1) В Париж я приехала не жить, а гостить 2) мало того, что я журна ла «Щипцы» не редактирую—такого журнала вовсе не существует 3) так же как афористической повести Степуна «Утопленник». Всю заметку, имеющую целью одурачить газету, читателя, Степуна и меня, прошу считать измышлением одного из местных остроумцев, которого бы просила подобных шуток не повторять3. Можно шутить с человеком, нельзя шутить его именем. Марина Цветаева Париж, 12 ноября 1925 г. Седых Андрей (настоящее имя и фамилия—Яков Моисеевич Цвибак; 1902—1994)—писатель, журналист. См. о нем также комментарии к его заметке (интервью) «У Марины Цветаевой» (т. 4). Впервые—Московские новости. 1994. >fe S. 20— 27 февраля. (Публикация Г. М. Бонгард-Левина.) Печатается по тексту первой публикации с исправлением неточностей по копии с оригинала, хранящегося в архиве А. Седых (США). 1 Письмо, адресованное редакции «Последних новостей», фактически пред назначалось Андрею Седых, литературному редактору газеты. 2 Анонимное сообщение, о котором пишет Цветаева, поместил в газету А М. Ремизов. Об этой мистификации Андрей Седых позже писал: «Ремизов всю жи шь любил мистифицировать, вечно что-нибудь придумывал. Иногда присылал мне для «Календаря писателя» материал о несуществующих поэтах и книгоиз дательствах: а вдруг напечатают? Иногда печатали. Пришла однажды невинная по виду заметка: «Переехавшая на постоянное жительство в Париж поэтесса Марина Цветаева становится во главе ежемесячного журнала «Щипцы». Журнал (>удст посвящен, главным образом, печатанью стихов, но в первом номере появится новая повесть Ф. Степуна «Утопленник». На следующий день—яростное письмо от Марины Цветаевой,—письмо это до сих пор хранится у меня: никакого журнала «Щипцы» она издавать не собирается, Степун повести «Утопленник» не написал,—все это зловредная шутка, игра с ее именем. 46 Марина Цветаева. ПИСЬМА Пришлось ехать к Цветаевой с извинениями». (Воспоминания о Цветаевой. С. 378-379.) 3 14 ноября 1925 г. в «Последних новостях» появилась «Поправка»: «Нас просят сообщить, что заметка о М. И. Цветаевой и Ф. А. Степуне, помещенная в четверговом «Дневнике писателя»— не соответствует действительности. М. И. Цветаева приехала в Париж только на короткий срок и к редактированию журнала «Щипцы» никакого отношения не имеет». Е. М. К У П Р И Н О Й Париж, 21-го января 1926 г. Многоуважаемая Елизавета Маврикиевна1 , Сердечное спасибо за добрую волю к земным делам человека, кото рого Вы совсем не знаете, а именно—за неблагодарное дело продажи билетов на вечер стихов2. Я знаю, что ни до стихов, ни до поэтов никому нет дела,— даже не роскошь—скучное развлечение. — Тем ценнее участие и сочувствие.— Прилагаю приглашение на вечер Вам и супругу. С сердечной благодарностью Марина Цветаева Куприна (урожденная Гейнрих) Елизавета Морицевна (1882—1942)—вторая жена писателя А. И. Куприна (1870—1938). Впервые в кн.: К у п р и н а К. А. Куприн—мой отец. М.: Россия, 1971. С. 161. Печатается по уточненному тексту второго издания (М.: Худож. лит., 1979. С. 163). 1 Описка Цветаевой в отчестве адресата. 2 О вечере Цветаевой, который состоялся 6 февраля 1926 г., см. коммента рий 2 к письму 1 к J1. И. Шестову. Л. И. ШЕСТОВУ 1 Париж, 25-го января 1926 г. Дорогой Лев Исаакович, Не вините ни в забывчивости, ни в небрежности,—вчера неожиданно приехал из Праги один из редакторов «Воли России», завтра уезжающий в Америку1. Необходимо было с ним повидаться. Если не раздумали видеть, с удовольствием придем в другой раз. Почему не были 23-го (в субботу) у Ремизова? Мы все Вас ждали и до половины 12-го часа берегли для Вас бутылку шампанского. Прилагаю приглашение на вечер2. С сердечным приветом от нас обоих. Марина Цветаева Л И. Шестову 47 2 Париж, 8-го февр(аля\ > /926 г., понедельник. Дорогой Лев Исаакович, Когда—в котором часу завтра—быть у Вас? Забыла тогда спросить. Вы дружите с Буниным?1 Мне почему-то грустно. Может быть, от тайного и сильного сознания, что с ним, Буниным, ни Вам, который его знает десять лет(?), ни мне, которая его видела раз, никому—никог д а -д о последней правды не Человек в сквозной броне, для додружитъ. виду,—может быть худшая броня2. До свидания до завтра. Жду ответа. Спасибо, что пришли на вечер. Вам я больше радовалась, чем доброй половине зала. Преданная Вам Марина Цветаева 3 Париж, 23-го треля 1926 г., пятница. Дорогой Лев Исаакович, Не пришла вчера, потому что завтра еду1 . Мне очень грустно уезжать не простившись,—Вы моя самая большая человеческая ценность в Пари же— даже если бы Вы не писали книг! Но Вы бы не могли их не писать, Вы бы их все равно— думали. Никогда не забуду Вашей (плотиновской) утренней звезды, затемня ющей добродетель2. До свидания—осенью. Из Вандеи напишу, и буду счастлива увидеть на конверте Ваш особенный, раздельный, безошибочный—нет!—непогрешимый почерк (графический оттиск Вашего гения). Целую Вас в люблю. МЦ. 4 (Париж, 9-го октября 1926У Дорогой Лев Исаакович, Мы живем в чудном месте,—парк и лес. Хочу, пока листья, с Вами гулять. Назначьте день и час—заранее. Маршрут: по метро до Javel и там пересесть на электр<ическую> дорогу Pont Mirabeau—направление Versailles. Сойти: Meudon, Val-Fleuri, перейти железную дорогу и спросить Boulevard Verd. Наш дом с башенкой, в саду (несколько корпусов) за серой решеткой. Только непременно предупредите. Целую Вас н люблю. МЦ. Почт<овый> адрес: Bellevue (S. et О.) 31, Boulevard Verd. 48 Морина Цветаева. ПИСЬМА 5 Дорогой Лев Исаакович» Вот две копии. Надеюсь— не опоздала. Второй день на новой квар тире, переезд был трудный, целый день—целые дни!—возили вещи на детской коляске (сломанной). Но у меня отдельная комната, где можно говорить, и отдельный стол, где можно писать, и отдельная плита, где можно готовить. Лес близко—5 минут. Летом будем гулять, есть озера. Целую Вас и люблю. Добрый путь! МЦ. Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 2-го апреля 2927 г. 6 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 6-го июня 2927 г. Дорогой Лев Исаакович, Спасибо за приглашение, буду непременно, а может быть и С<ергей> Я<ковлевич>. Привезу мундштук, который в прошлый раз опять забыла (зажала!). Пишу Вам на лекции Ильина «Евразийство как знак времени и вспоминаю строку Рильке2: «Ueber der wunderlichen Stadt der Zeit»— (Правда,—Вавилон встает?) и свои собственные: Ибо мимо родилась Времени! Вотще и всуе Ратуешь. Калиф на час— Время!—я тебя миную, и еще кузьминское: «Чтб мне до них!»4— (в моем применении—времен) Простите за карандаш, но—лектор наверное думает, что я записы ваю —неудобно просить чернил. До свидания! МЦ. Да! А Вы не можете меня звать просто—Марина? 7 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 28-го июня 2927 г., вторник. Дорогой Лев Исаакович, 1) Всубб оту, 2-го мы с Вами обедаем у Путермана1,—хотите поедем вместе? Буду у Вас в 7 ч., не позже, вместе отправимся. Отвечайте только, если не можете. ♦ «О странном городе времени» (нем.). Л. И. Шестову 49 2) Внезапно вспомнила, что Свят<ополк>-Мирский переводит мою Поэму Горы для какого-то франц<узского> журнала,— не для Commerce2 ли? Если да, С<ув>чинский, в Вашем разговоре с ним, неизбежно на это сошлется,—так имейте в виду: Поэма Горы всего-навсего 200 строк, при половине гонорара Мирскому мне останется в лучшем случае—франков 300, 350 фр<анков>. По сравнению с возможностями прозы это мало и скорее походит на испорченную возможность. Должна Вас предупредить, дорогой Лев Исаакович, что С<ув>чинский моей прозы тоже не любит, хотя не так воинственно, как Св<ятополк)-Мирский> Когда Вы начнете о прозе, он сразу заговорит о стихах, прибегнет к отводу. Было бы хорошо, если бы Вы заговорили о реальной вещи, а именно о прозе памяти Рильке, которую знаете, о вещи читанной и одобренной Вами, уже принятой Nouvelle Revue Française\ но которую бы, в виду гонорара, желательно поместить в Commerce. Нужно С<ув>чинского зарядить— либо именем Рильке, либо любимостью его французами, либо самой вещью, либо вопросом гонорара,— не знаю что для такого эстета действительнее. Мне кажется, успех будет не из легких. Да! еще одно: он вещи не знает, будет и этим отговариваться. Главная линия в разговоре: стихи не кормят, кормит проза, а проза у меня есть,—и она все равно появится, весь вопрос где. Простите за скучное и тщательное, совсем не мое, письмо,—совсем не письмо! Итак: 1) в четверг вижу С<ув>чинского и сообщаю о Вашем желании повидаться с ним перед отъездом. 2) В субботу в 7 ч., немножко раньше, заезжаю за Вами и вместе едем к Путерману, которого зовут Иосиф Ефимович,—на случай Вашего утвердительного ответа ему. Мне же отвечайте только, если поедете не из дому. Еще раз простите и спасибо за доброту и тяготу. Сердечный привет от С<ергея> Яковлевича) и меня. МЦ. P. S. С<ув)чинский и М<ир>ский до того не выносят моей прозы (особенно М<ир>ский)4, что, даже не читав им, отдала прозу о Р<ильке> в Волю России. 8 Meudon (S. et О.) 2. Avenue Jeanne d'Arc, У го июля 1927 г. Дорогой и милый Лев Исаакович, Разве Вы не знаете, что для меня дважды нет дождя 1) п. ч. есть, I. с. как всё в природе—люблю 2) даже если бы не любила, Вас— люблю и ни с каким ливнем бы не посчиталась. Не приехала потому, что 5 ч. сряду сторожила, т. е. содержала под домашним арестом ядовитую воровку и шантажистку, ошельмовавшую всю русскую колонию и пуще всех—меня. При встрече расскажу, по думаю, что до меня прочтете в газетах. Марина Цветаева, ПИСЬМА 50 Рвалась к Вам каждую минуту, а шантажистка—ко мне, хватала за ноги н за руки, умоляя отпустить. Не отпустила и не жалею. История ее двухдневного пребывания у меня—роман, за который дорого дали бы Последние Новости. Ошельмованы: Земгор1 (Руднев!) д<окто>ра: Пасманик2, Зернов3, Вальтер4, церковь Дарю5, —кламарцы, шавильцы, медонцы6, — всех не упомню и не перечислю. Гениальная актриса. Спасибо за память о моих литературных) делах, но Св<ятополк)-Мирский отвиливает: он отлично переводит,—перевел очень боль шую и трудную вещь Пастернака7 для того же Commerce. Скоро напишу по-человечески, а пока-хорошего отдыха, хорошей погоды, бездумной головы и полного забвения всего парижского! (№! л —Медон!) Целую Вас, привет Вашим. МЦ . 9 Meudon (S. et О.) 2t Avenue Jeanne dArc 31-го июля 1927 г. Дорогой Лев Исаакович, Спасибо за весточку. Дела с Мирским и Commerce не двинулись. Произошла путаница: в след<ующем> № Верст идет не моя проза о Рильке (напечатана в «Воле России» и до сих пор— десятое письмо пишу!— не оплачена), а поэма к нему же1. Прозы Мирский и не видел. Кроме того, он лицемер: Вам говорит, что не умеет переводить, а пере водит труднейшую прозу Пастернака2. Просто—он мою прозу, как я Вам уже говорила, ненавидит, и всячески будет отвиливать. («Худшая проза, которую когда-либо читал»,—определение в каком-то англ<ийском) журнале.)3 Сейчас он в городе, меня не окликает.—Бог с ним. — Как у Вас погода? Надеюсь, что не медонская: ясные ночи, плак сивые дни, полная ненадежность и бестолочь, по три дождя в день. Было бы солнце, была бы втрое счастливее. Ряд евразийских (тайных) отъездов в Россию, недавно провожали одного чудесного юношу,—и жаль и радостно. Что еще? Меня недавно обокрали: чудный старинный браслет (кур ганный), другой браслет—недавний подарок Саломеи4—белье и ряд вещей. Вор—очаровательное женское существо, ошельмовавшее всю русскую колонию. При встрече расскажу,—случай стоящий, для меня до сих пор неразгаданный. Вчера были мои именины, получила: фартук (от Али), ряд письмен ных принадлежностей от Сережи, от одной дамы рубашку (все ук радено!), от П. П. С<увчин)ского мундштук и от В. А. С<увчин)ской— роговые очки, в которых и пишу. Простите за вздор, радость часто глупит (это я о подарках!), пишите, целую. Сердечный привет Вашим. МЦ. Л. И. Шестову 51 Шестое (настоящая фамилия Шварцман) Лев Исаакович (1866—1938)— фило соф, писатель. С 1920 г. жил в Париже. М. И. Цветаеву и Л. И. Шестова познакомила в 1914 г. Евгения Герцык. Знакомство состоялось во время встречи в ее квартире—Кречетниковский переу (А. лок, Москва. Цветаева. С. 545.) Письма М. Цветаевой к Л. И. Шестову относятся к периоду их сотрудничест ва в журнале евразийского движения «Версты» (см. письма к П. П. Сувчинскому и комментарии к ним) и свидетельствуют об исключительно тешшх взаимоотно шениях. Сохранилось свидетельство участия Л. И. Шестова в оказании М. Цветаевой материальной помощи. Так, Софья Ильинична Либер, член Париж ского общества «Быстрая помощь», хотела передать деньги Цветаевой. «Сама она,— пишет Шестов в одном из писем 1927 г.,—не решилась ей предложить денежную помощь я просила меня передать Марине Ивановне 1000 фр<анков>. Я, конечно, взялся и, конечно же, когда я приехал к М<ариве> И<вановне>, оказалось, что деньги нужны до зарезу. Я думаю, что теперь уже С<офье> И<льиничне> не трудно будет и лично с М<ариной> И<вановнг>й> разговари вать. На днях обе они будут у меня я лично обо всем столкук>тся. С<офья> И<льинячна> такая милая и деликатная женщина. М<арина> И<вановна>, с другой стороны, так тронута ее заботливостью, что, вернее всего, они сразу подружатся. Я очень рад за М<арину> И<вановну>, что нашелся человек, который за нее готов похлопотать и о ней подумать. А т о —м е ополчились против неё». ( Б а р а н о в а - Ш е с т о в а Н. Жизнь Льва Шестова. В 2 т. Т. 1. Париж: La Presse Libre, 1983. С. 346.) В 1928 г. Цветаева подарила Шестову свой сборник стихов «После России» (Париж, 1928) с надписью: «Льву Исааковичу Шестову с любовью и благодарностью. Марина Цветаева. Медон, 31-го мая 1928 г.». (Частное собрание.) Впервые—Вестник РХД, 1979, № 129. Печатаются по оригиналам, находяЦ И М СЯ в архиве составителя. 1 1 1 Речь идет о М. Л. Слониме, который направлялся в США для чтения лекций и сбора средств в пользу политзаключенных в России. 2 Вечер М. Цветаевой, который состоялся 6 февраля 1926 г. в Союзе моло дых поэтов и писателей. Первый парижский вечер поэта имел огромный успех. См., например, отзывы в газете «Руль» (1926,12 февраля), еженедельнике «Звено», (1926, 14 февраля), «Последних новостях» (1926, 21 марта). О вечере сохранились свидетельства двух его очевидцев. Первое— С. Я. Эфрона (письмо В. Ф. Булгакову от 9 февраля 1926 г.): «...это был не успех, а триумф. Марина прочла около сорока стихов. Стихи прекрасно доходили до слушателей и понимались гораздо лучше, чем Марина редакторами («Современные записки», «Последние новости», «Дни» и пр.). После и ого вечера число Марининых недоброжелателей здесь возросло чрезвычайно. Поэты и поэтики, прозаики из маститых и не-маститых негодуют». (Соч. 88. Т. 2. С 620.) Второе—В. Б. Сосинского (письмо своей невесте—будущей жене— Ариадне Викторовне Черновой): « г1926> 7 февраля Все до сегодняшнего утра живут вчерашним вечером. Как радостно на Rouvet! Огромная прекрасная победа Марины Ивановны. Привожу себя в порядок, чтобы суметь рассказать... К 9 часам весь зал был полон-публика же продолжала наплывать. Около кассы—столпотворение. Отчаявшийся, потерявший всякую надежду— кассир Дода <Д. Г. Резников),— растерянные, разбиваемые публикой контролеры—застрявшие между стульев—навеки!—распорядш ели. Картина грандиозная! Марина Ивановна не может пройти к своей кафедре. Мертвый, недвижный комок людей с дрожащими в руках стульями над головами затер ее и Алю. Марине Ивановне целуют руки, но пропустить не в силах. Вова Познер, Марина Цветаева. ПИСЬМА 54 9 1 Речь идет о «Новогоднем» (Версты, № 3). 2 См. комментарий 7 к предыдущему письму. 3 Д. П. Святополк-Мирский писал о прозе Цветаевой, что это «самая претен циозная, неряшливая, истеричная и во всех отношениях самая худшая проза, какой когда-либо писали по-русски» (D. S. Mirsky. Contemporary Russian Litera ture, 1881 —1925. Лондон, 1926. С. 263). 4 С. Н. Андроникова-Гальперн. М. В. В И Ш Н Я К У Многоуважаемый Марк Вениаминович, Посылаю Вам по просьбе Федора Августовича1 статью «Проза поэта»2. В случае могущих быть несогласий помечайте, пожалуйста, карандашом на полях. Если таких пометок окажется много— дружест венно разойдемся. Если пустяки—тем лучше. Рукопись мне, так или иначе, верните—в случае принятия для пере писки по старой орфографии3. Очень просила бы не задержать с ответом, —судьбу рукописи мне нужно выяснить еще до отъезда4 (крайний срок —22-го). Если можно, верните экспрессом. Сердечный привет Марина Цветаева 8, Rue Rouvet (içme) Париж„ 15-го апр(еля) 1926 г. Авторская корректура обязательна. Вишняк Марк Вениаминович (1883 —1977)—эсер, секретарь Учредительного собрания. С 1919 г. жил в Париже, с 1940 г. —в США. Бессменный соредактор «Современных записок». Впервые—Рус. мысль. 1992. 16 октября (спец. приложение; публикация Е. Б. Коркиной). Печатается по тексту первой публикации. 1 Ф. А. Степун, член редколлегии журнала «Современные записки». 2 Речь идет, по-видимому, о рукописи, в полубеловом варианте носящей заглавие «Мой ответ Осипу Мандельштаму» (см. т. 5). 3 Свою рукопись, первоначально предназначенную для «Верст», издававших ся по новой орфографии (см. письма к П. П. Сувчинскому в т. 6). В «Современных записках» была принята старая орфография. 4 На лето в Сен-Жиль-Сюр-Ви. Р.-М. Рильке 55 Р.-М. Р И Л Ь К Е 1 St. Gilies-sur-Vie 9-го мая 1926 г. Райнер Мария Рильке!1 Смею ли я так назвать Вас? Ведь вы —воплощенная поэзия, должны знать, что уже само Ваше имя—стихотворение. Райнер Мария— это звучит по-церковному—по-детски— по-рыцарски. Ваше имя не рифмует ся с современностью,—оно—из прошлого или будущего—издалека. Ва ше имя хотело, чтоб Вы его выбрали. (Мы сами выбираем наши имена, случившееся—всегда лишь следствие.) Ваше крещение было прологом к Вам всему, и священник, крестив ший Вас, поистину не ведал, что творил. Вы не самый мой любимый поэт («самый любимый»—степень). Вы— явление природы, которое не может быть моим и которое не любишь, а ощущаешь всем существом, или (еще не все!) Вы—воплощен ная пятая стихия: сама поэзия, или (еще не все) Вы—то, из чего рождает ся поэзия и что больше ее самой—Вас. Речь идет не о человеке-Рильке (человек—то, на что мы осуж дены!),—а о духе-Рильке, который еще больше поэта и который, соб ственно, и называется для меня Рильке—Рильке из послезавтра. Вы должны взглянуть на себя моими глазами: охватить себя их охватом, когда я смотрю на Вас, охватить себя—во всю даль и ширь. Что после Вас остается делать поэту? Можно преодолеть мастера (например, Гёте), но преодолеть Вас—означает (означало бы) преодо леть поэзию. Поэт—тот, кто преодолевает (должен преодолеть) жизнь. Вы—неодолимая задача для будущих поэтов. Поэт, что придет после Вас, должен быть Вами, т. е. Вы должны еще раз родиться. Вы возвращаете словам их изначальный смысл, вещам же—их изна чальные слова (ценности). Если, например, Вы говорите «великолепно», Вы говорите о «великой лепоте», о значении слова при его возникнове нии. (Теперь же «великолепно»—всего лишь стершийся восклицатель ный знак.) По-русски я все это сказала бы Вам яснее, но не хочу утруждать Вас ‘пением по-русски, буду лучше утруждать себя писанием по-немецки2. Первое в Вашем письме, что бросило меня на вершину радости (не—вознесло, не—привело), было слово «май», которое Вы пишете через «у», возвращая ему тем самым старинное благородство. «Май» через «i»—в этом что-то от первого мая, не праздника рабочих, который (возможно) когда-нибудь еще будет прекрасен,—а от безобидного бур жуазного мая обрученных и (не слишком сильно) влюбленных. По-немецки: Worte—Werte. По-немецки: groBartig—groBe Art. Марина Цветаева. ПИСЬМА 56 Несколько кратких (самых необходимых) биографических сведений: из русской революции (не революционной России, революция—это стра на со своими собственными—и вечными—законами!) уехала я —через Берлин—в Прагу, взяв Ваши книги с собой. В Праге я впервые читала «Ранние стихотворения»3. И я полюбила Прагу— с первого дня—потому что Вы там учились. В Праге я жила с 1922 по 1925, три года, а в ноябре 1925 уехала в Париж. Вы еще были там?4 . На случай, если Вы там были: Почему я к Вам не пришла? Потому что люблю Вас—больше всего на свете. Совсем просто. И —потому, что Вы меня не знаете. От страж дущей гордости, трепета перед случайностью (или судьбой, как хотите). А может быть,—от страха, что придется встретить Ваш холодный взгляд—на пороге Вашей комнаты. (Ведь Вы не могли взглянуть на меня иначе! А если бы и могли—это был бы взгляд, предназначенный для постороннего—ведь Вы не знали меня!—то есть: все равно холодный.) И еще: Вы всегда будете воспринимать меня как русскую, я же Вас—как чисто-человеческое (божественное) явление. В этом сложность нашей слишком своеобразной нации: все что в нас— наше Я, европейцы считают «русским». (То же самое происходит у нас с китайцами, японцами, негра ми,—очень далекими или очень дикими.) Райнер Мария, ничто не потеряно: в следующем (1927) году приедет Борис5 и мы навестим Вас, где бы Вы не находились. Бориса я знаю очень мало, но люблю его, как любят лишь никогда не виденных (давно ушедших или тех, кто еще впереди: идущих за нами), никогда не виденных или никогда не бывших. Он не так молод—33 года, по-моему, но похож на мальчика. Он нисколько не в своего отца (лучшее, что может сделать сын). Я верю лишь в материнских сыновей. Вы тоже—ма теринский сын. Мужчина по материнской линии—потому так богат (двойное наследство). Он—первый поэт России. Об этом знаю я, и еще несколько человек, остальным придется ждать его смерти. Я жду Ваших книг, как грозы, которая— хочу или нет—разразится. Совсем как операция сердца (не метафора! каждое стихотворение (твое) врезается в сердце и режет его по-своему—хочу или нет). Не хотеть! Ничего! Знаешь ли, почему я говорю тебе Ты и люблю тебя и —и —и —Потому что ты —сила. Самое редкое. Ты можешь не отвечать мне, я знаю, что такое время и знаю, что такое стихотворение. Знаю также, что такое письмо. Вот. В кантоне Во, в Лозанне, я была десятилетней девочкой (1903)6 и многое помню из того времени. Помню взрослую негритянку в пан ♦ По-немецки: noch kommende—лас/i-kommende. 58 Марина Цветаева. ПИСЬМА Швейцария не впускает русских. Но горы должны расступиться (или расколоться!)—чтобы мы с Борисом приехали к тебе! Я верю в горы. (Измененная мною строка—но в сущности, прежняя—ибо горы рифму ются с ночами—ты ведь узнаешь ее?)11 Марина Цветаева Ваше письмо к Борису уйдет сегодня же—заказным и —отданное на волю всех богов12. Россия для меня все еще—какой-то потусторон ний мир. 2 Si. Gilles-sur- Vie 12-го мая 1926 г. Тот свет (не церковно, скорее географически) ты знаешь лучше, чем этот, ты знаешь его топографически, со всеми горами, островами и замками. Топография души—вот, что ты такое. И твоей книгой (ах, это была не книга—это стало книгой!) о бедности, паломничестве и смерти ты сделал для Бога больше, чем все философы и проповедники вместе. Священник—преграда между мной и Богом (богами)1. Ты же— друг, углубляющий и усугубляющий радость (радость ли?) великого часа меж ду двумя (вечными двумя!), тот, без кого уже не чувствуешь другого и кого единственного в конце концов только и любишь. Бог. Ты один сказал Богу нечто новое. Ты высказал отношения Иоанна и Иисуса (невысказанные обоими). Н о— разница—ты любимец отца, не сына, ты - Бога-отца (у которого никого не было!) Иоанн. Ты (избранничество—выбор!) выбрал отца, потому что он был более одинок и— немыслим для „побви! Не Давид, нет. Давид—вся застенчивость своей силы. Ты же—вся отвага и дерзость твоей силы. Мир был еще слишком юн. Все должно было произойти—чтобы пришел ты. Ты посмел так любить (высказать!) нечеловеческого (всебожествен ного) Бога-отца, как Иоанн никогда не смел любить все-человеческого сына! Иоанн любил Иисуса (вечно прячась от своей любви на его груди), прикосновением, взглядом, поступками. Слово—героика любви, всегда желающей быть немой (чисто деятельной). Хорошо ли ты понимаешь мой плохой немецкий? По-французски я пишу свободно, потому я не хочу писать тебе по-французски. От меня к тебе ничто не должно течь. Лететь—да! А раз нет,—лучше запинаться и спотыкаться. Знаешь, что творится со мной, когда я читаю твои стихи? На первый мимолетный взгляд (молниеносный, звучит лучше, будь я немцем, я пе редала бы: молния ведь быстрее взгляда! А молниеносный взгляд быст рее просто молнии. Две быстроты в одной. Не правда ли?) Итак, на первый взгляд (раз я —не немец), мне все понятно—затем—ночь: пусто т а —затем: Боже, как ясно!—и как только я что-то схвачу (не аллегори чески, а почти рукой) —все стирается вновь: лишь печатные строчки. Молния за молнией (молния—ночь—молния)—вот что со мной творит ся, когда я читаю тебя. Так должно быть с тобою, когда ты пи шешь—себя. 59 Р.-М. Рильке «Рильке легко понять»—с гордостью говорят посвященные: антро пософы и другие мистические сектанты (я, собственно, не против, лучше, чем социализм, но...) «Легко понять». По частям, в раздробленном виде: Рильке-романтик, Рильке-мистик, Рильке-мифотворец и т. д. и т. п. Но попытайтесь охватить всего Рильке. Здесь бессильно все ваше яс новиденье. Для чуда не нужно ясновиденья. Оно налицо. Любой крестья нин-свидетель: глазами видел. Чудо: неприкосновенно, непостижимо. Вторую ночь вчитываюсь в твоего «Орфея». (Твой «Орфей»— страна, потому: в). И, кстати, только что получила из Парижа русскую, чисто литературную газету (нашу единственную за границей) со следующими строками: «Из этого («Поэт о критике»—заметки, проза) мы узнаем, что гос пожа Ц. до сих пор безутешна из-за смерти Орфея и тому подобные нелепости...»2. Один критик сказал о Блоке: «Четыре года, отделяющие нас от его смерти» примирили нас с нею, почти приучили нас к ней»3. Я парировала: «Если достаточно четырех лет, чтобы примириться со смертью такого поэта как Блок, то как обстоит дело с Пушкиным fli 836). И как с Орфеем (f)? Смерть любого поэта, пусть самая естественная, противоестественна, т. е. убийство, поэтому нескончаема, непрерывна, вечно—ежемгновенно— длящаяся. Пушкин, Блок и —чтобы назвать всех разом—ОРФЕЙ—никогда не может умереть, поскольку он умирает именно теперь (вечно!). В к а ж д о м л ю б я щ е м з а н о в о , и в к а ж д о м л ю б я щ е м —вечно». Поэтому-никакого примирения, пока мы сами не станем «мертвыми»4. (Приблизительно, по-русски было лучше.) Это, конечно, не имеет отношения к «литературе» (belles lettres), поэтому меня высмеяли. Будь это стихи (поэт (глупец!), который ос меливается писать прозой!), будь это стихи, они бы промолчали, а мо жет, и —вздохнули. Не древняя ли притча об Орфее и зверях, к которым принадлежали и —овцы? Ты понимаешь, я неуязвима, ибо я не госпожа Ц., и т. д. и т. п., как они все же считают. Но мне грустно: вечно-правдивая и вновь повторя ющаяся история о поэте и толпе,—как бы хотелось, все-таки избавиться от этого! Твой «Орфей». Первая строчка: И дерево себя перерастало...5 Вот она, великая лепота (великолепие). И как я это знаю! Дерево выше самого себя, дерево перерастает себя,—потому такое высокое. Из lex, о которых Бог— к счастью—не заботится (сами о себе заботятся!) и которые растут прямо в небо, в семидесятое (у нас, русских, пх—семь!)6. ( Б ы т ь н а с е д ь м о м не б е о т р а д о с т и . В и д е т ь с е д ь м о й сон. Неделя—по-древнерусски—с е д ь м и ц а . С е м е р о о д н о г о не жд ут. С е м ь С и м е о н о в (сказка). 7— русское число! О, еще много: С е м ь б е д —о д и н о т в е т , много.)7 Песня—это бытие (кто не поет, еще не есть, еще будет!). Так в тексте.—Сост. (фр.). Художественная литература 76 Марина Цветаева. ПИСЬМА 2 1 На эту тему см. также у Цветаевой в ее письме 41 к А. А. Тесковой (т. 6). 5). 2 Цветаева имеет в виду отзыв Г. Адамовича на ее «Цветник» (см. т. Критик писал: «Она дает наставления в хлебопечении, рассуждает о свойствах сельтерской воды, сообщает новость, что Бенедиктов был не прозаик, а поэт, заявляет, что до сих пор не может примириться со смертью Орфея,—не пере чтешь всех ее чудачеств». (Звено. 1926. № 170. 2 мая.) 3 Г. Адамович, в частности, писал о А. Блоке: «Четыре года, прошедшие со дня смерти Блока,—7 августа 1921 года,—успели уже приучить нас к этой потере, почти примирить с ней. Но они не отодвинули Блока в историю...» (Звено. 1925. № 132. 10 августа). 4 Цветаева неточно цитирует отрывок из своего «Цветника» (см. т. 5). 5 Начало первого сонета I части. Эта же строка (у Рильке: «Da steig ein Baum. О reine Übersteigung!..») в переводе T. Сильман: «О дерево растет! О нарастанье!..» (Р и л ь к е Р. М. Лирика. М.; Л.: Худож. лит., 1965. С. 166) и Г. И. Ратгауза: «О, дерево! Восстань до поднебесья!..» (Р и л ь к е Р. М. Новые стихотворения. М.: Наука, 1977. С. 300). Ср. также отрывок из стихотворения Рильке «К музыке» (1918): «Ты—отчужденность, ты —выросшее за наши пределы// пространство сердца. Заветное наше,// нас переросшее, из нас исторгшееся,// святое про щанье...» (Р и л ь к е Р. М. Лирика. С. 224. Пер. Т. Сильман—«Gedichte». М.: Прогресс, 1981. С. 481). В письме от 10 мая к Цветаевой Рильке назвал семь «своим благословен (Письма 1926 года ным числом». . С. 90.) 7 Ср.: Семь пятниц на неделе. Не велик городок, да семь воевод. У семи нянек дитя без глазу. Семи пядей во лбу. Семеро ворот, а все в огород. За семь верст киселя хлебать. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Семь верст до небес и все лесом. И т. д. Ср. также стихотворения М. Цветаевой: «Семеро, семеро...», «Семь мечей пронзали сердце...», «Семь холмов—как семь колоколов!...» и др. 8 Слова из III сонета I части. Ср. перевод А. Карельского: «Петь—значит быть». (Р и л ь к е Р. М. Новые стихотворения. С. 301). 9 Эта и последующая цитата из IV сонета I части. 10 Из V сонета I части. Ср. перевод Г. И. Ратгауза: «...И не надо знать// иных имен. Восславим постоянство.// Певца зовут Орфеем...» (Т ам же. С. 302). 11 Начальные слова из VI сонета I части. 12 Слова из XI сонета I части. 13 См. цикл «Георгий» в т. 2. 14 В экземпляре «Сонетов к Орфею», посланном Цветаевой, около XVI со (Письма 1926 нета (I часть) рукою Рильке помечено: an einen Hund (к собаке). года. С. 241.) 15 Об учебе Цветаевой в 1904—1905 гг. в пансионе Бринк во Фрейбурге см.: Л. Цветаева. С. 175—196. Лакло 16 Пьер Шодерло де (1741 —1803)—французский писатель. 17 Пьесы, написанные в 1919 г. в Москве (см. т. 3). 18 См. комментарий 9 к письму 1. 3 1 Слова из девятой Дуинезской элегии. Ср. перевод В. Микушевича: «...Ты не можешь//Грандиозными чувствами хвастать пред ним...» (Р и л ь к е Р. М. Ворпеведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М.: Искусство, 1971. С. 351.) 2 Ср. стихотворение М. Цветаевой «Прокрасться...» (1923) в т. 2. ...маленький Римский король— 3 сын Наполеона, герцог Рейхштадтский. См также стихотворения М. Цветаевой «В Шенбрунне», «Герцог Рейхштадт ский» в т. 1 Р,'М Рильке 77 4 Дочери Цветаевой Ариадне шел в то время 14-й год. Валгалла 5 (Вальхалла)—небесное жилище для избранных, главным обра зом, павших в битве воинов (скан д . миф.). 6 Шумов Петр Иванович (1872—1936)—известный парижский фотограф, сни мал также скульптуры Огюста Родена (1840—1917), у которого Рильке в 1905—1906 гг. был секретарем и которому поэт посвятил вторую часть «Новых стихотворений». («Моему великому другу Огюсту Родену».) Один из фотопортретов Цветаевой работы Шумова (их было не менее четырех) был опубликован в журнале «Версты» (1926, № 1) вместе с шумовскими фотографиями Б. Пастернака, А. Ремизова, JI. Шестова. 7 Из стихотворения Рильке «Автопортрет 1906 года» («Новые стихотворе ния»). Ср. перевод В. Летучего: «В глазах испуг и синь, как у детей» (Р и л ь к е Р. М. Новые стихотворения. С. 472). Уши 8 Адрес пансиона Лаказ. См. комментарий 6 к письму 1. —предместье Лозанны. См. также стихотворение М. Цветаевой «В Ouchy» (т. 1). 9 Цветаевой должно было исполниться 34 года, а мужу—33. 4 1 См. письмо 11 к Б. Пастернаку (т. 6). 2 Из письма Рильке от 17 мая 1926 г. Фраза Рильке заканчивалась: «...когда (Письма 1926 года ic6e захочется «лететь». . С. 101.) 3 Заключительная строка стихотворения М. Цветаевой «Та ж молодость и те же дыры...» (1920). См. т. 1. 5 1 Цветаева говорит здесь о письме к ней Б. Пастернака от 23 мая 1926 г. Письма 1926 года (см. . С. 110, 112, а также т. 6). 2 Строка из стихотворения Рильке «Я слишком одинок на свете» (книга «Часослов»). Цветаева часто цитировала ее в своем переводе. 3 Вместе с этим письмом Рильке прислал обращенное к Цветаевой стихотво рение «Элегия». (См. письмо 98 к А. А. Тесковой в т. 6.) 4 Здесь и далее цитируется «Элегия». 5 Кунигунда—дочь люксембургского графа Зигфрида, супруга императора I еириха II. Опороченная в глазах супруга, она доказала свою невиновность судом Ьожьим. Была причислена к лику святых. Умерла в монастыре в 1040 г. Цветаева ошиблась в датировке событий (XI, а не XIII в.). 6 Плотен 1 Август фон (1796—1835)—немецкий поэт, стремившийся придать поим произведениям «классическую» форму, отчего многие из них становились 1 «голодными» и, как казалось Цветаевой, не вполне соответствовали духу немец кою языка. Цветаева с юных лет хорошо знала и ценила творчество Платена, ( Письма 1926 года . С. 249.) 1 Из стихотворения «Nul ne sait, combien ce qu’il refuse.,.», включенного Mи данный во Франции сборник Рильке «Сады» («Vergers»). Этот сборник Рильке 1 послал Цветаевой.31 июля 1926 г. На форзаце книги— стихотворная надпись Марине Цветаевой по-французски. Текст надписи см. в письме 8 к Н. Вундерпи-Фолькарт. См. также письмо 17 к Б. Пастернаку в т. 6. 3 Из стихотворения Рильке «Eau qui se presse, qui court...». 78 Марина Цветаева. ПИСЬМА 4 Первые две строчки из приписываемого королеве Марии Стюарт Письма 1926 года. (1542—1587) романса «Прощай, милая Франция», ( С. 250.) Им навеяно стихотворение М. Цветаевой «Douce France» (1939). См. т. 2. 5 Из стихотворения М. Стюарт, написанного ею на смерть мужа, француз ского короля Франциска И. (Т ам же. С. 245.) В своем письме к Цветаевой от 28 июля 1926 г. Рильке, повторив эти строки, сделал приписку: «Твой подарок, я переписал это в свою записную книжку». (Т ам же. С. 191.) 6 Произведение Рильке на немецком языке «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» (1906). 7 Цикл из семи стихотворений Рильке в составе сборника «Сады». Правиль но: «Vergers». 8 Из стихотворения Рильке «Puisque tout passe, faisons» (сб. «Сады»). 9 Из стихотворения М. Цветаевой «Поэт—издалека заводит речь...» цикла «Поэты» (1923). См. т. 2. 10 Измененная цитата из стихотворения Рильке «Vers quel soleil gravitent» '(«Сады»). 1 1 Леспинас— см. комментарий 4 к письму 36 к А. А. Тесковой в т. 6. Цитируемые Цветаевой слова принадлежат, однако, не Жюли де Леспинас, Письма а французскому поэту и драматургу Пьеру Шарлю Руа (1683 —1764). ( 1926 года . С. 250.) 12 Первая строка стихотворения Рильке без названия («Сады»). 13 Из стихотворного цикла Рильке «Printemps» («Сады»). 14 Из стихотворения Рильке «Le drapeau» («Сады»). 15 Из стихотворения Рильке «Au del, plein d’attention...» («Сады»). 16 На конверте Рильке не указал своего имени. 7 1 Письмо от 28 июля 1926 г. 2 Аллюзия на противопоставление «Божественной комедии» Данте «Челове ческой комедии» Бальзака. 3 Измененная цитата из стихотворения Рильке «Combien le pape au fond de son faste» («Сады»). 4 Из французской детской песенки «Кораблик». 5 Рильке в своем письме, в частности, писал: «Ты всегда права, Марина (не редкий ли случай для женщины?)—права в самом обычном, самом безмятежном смысле. Это правообладание бесцельно и, должно быть, безначально. Но ты права своей чистой непритязательностью и полнотой целого, откуда ты чер (Письма 1926 года. паешь, и в этом—твое беспрерывное право на бесконечность». С. 189-190.) 6 В статье Гёте «Природа» (1782): «И самое неестественное—тоже природа». в подарок от Бориса— 7 См. письмо 6 и комментарий 5 к нему... 23 мая 1926 г. Пастернак прислал Цветаевой свою статью «Несколько положений» (альманах «Современник». М. 1922. № 1), где были процитированы эти строки. 8 1 Из стихотворения Рильке «Combien a-t-on fait aux fleurs» («Сады»). 2 В письмах от 30 и 31 июля 1926 г. Пастернак просил Цветаеву, ввиду сложных психологических переживаний, касавшихся его жены и сына, приостано вить их переписку. Пастернак 3 Евгения Владимировна (урожденная Лурье; 1899—1965) с сы ном Евгением (р. 1923) находилась в Германии в июле-августе 1926 г. Ее поездка в Париж, о которой Пастернак писал Цветаевой, не состоялась. Прошлое еще впереди 4 ... (Vergangenheit steht noch bevor...)—цитата из стихо творения Рильке «Ich bin derselbe noch, der Kniete...» («Часослов»). В переводе А. Биска: «Прошедшее еще придет...» В. Б, Сосинскому 79 9 1 В декабре 1925 г. в берлинской газете «Дни» были опубликованы выдержки из дневника Цветаевой 1919 г. «О Германии». 2 См. предыдущее письмо. Атлас (Атлант)—в наказание за борьбу против Юпитера должен был поддерживать небо на своих плечах (м и ф.). 3 В последнем письме Рильке сетовал на то, что не смог вспомнить, как по-русски будет слово «гнездо». Рильке не успел прислать Цветаевой книгу Штолля «Мифы классической древности» Это сделала секретарь Рильке, Е. А. Черносвитова, уже после его смерти. См. также письмо 11 к П. П. Сувчинскому (т. 6). 5 Местечко Рагац, откуда было послано письмо Рильке, находилось в швей царском кантоне Сен-Галь. 11 Это «посмертное письмо» к Рильке, написанное, как и все предыдущие, по-немецки, Цветаева вложила в конверт письма Б. Пастернаку от 1 января 1927 г. Оригинал его не сохранился. (Письма 1926 года. С. 203— 204.) 1 По христианским верованиям, за правым плечом человека находится его ангел-хранитель. 2 Рильке родился 4 декабря 1875 г. в Праге. 3 К 31 декабря, моменту, когда проходил вечер, со дня смерти Рильке прошло уже более двух суток. Похоронен Рильке 2 января 1927 г. В. Б. С О С И Н С К О М У 1 Si, Gilles, 11-го мая 1926 г. Здравствуйте, милый Володя! Пишу Вам перед сном, т. е. в половине десятого,— таковы вандейские нравы и холода. Перед сном читайте: перед отходом ко сну, под ф и одеяла, в соседство Алиного тепла (кровать четырехместная, спим имеете). Море рассматриваю как даром пропадающее место для ходьбы. ( 1ним мне нечего делать. Море может любить только матрос или рыбак. <>сгальное—человеческая лень, любящая собственную лёжку на песке. И песок играть— стара, лежать—молода. Но в общем— хорошо. Здесь чудесные камешки. И у нас чудесные хозяева —из сказки. Их собственный крохотный садик, вот-вот имеющий расцвести розами. Свиреп ли на меня Здравствуй До-ода?1 Или уже забыл—за что? Сердечный привет Вам и ему. Буду рада, если напишете. МЦ . Р<еми>зов с несколько двусмысленной дружественностью (ему не передавайте!!!) прислал мне статейку А. Яблоновского2. — На-ка, почитай-ка... 80 Марина Цветаева. ПИСЬМА 2 г., S l Gilles, 26-го мая 1926 среда. Дорогой Володя» Второй месяц нашего пребывания здесь. Хотите самое удивительное приобретшие? Я любима» обожаема хозяевами, им и ею, т. е. полутора ста летами. Лестно? (Мой идеальный «старик».) Они и их любовь и есть самое главное событие этого месяца, меня в этом месяце. В их лице меня любит вся старая Вандея,—больше!—весь старый мир, к которому я— чем-то—корнями принадлежу (может быть простой воспитанностью сердца, которой—утверждаю—в новом нет, и, пока не сделается старым, не будет). Это скрашивает жизнь, стирает ее углы,—о да, водит и гладит по сердцу. Но не только воспитанность: весь уклад. Здесь я, впервые после детства (Шварцвальд)1, очарована бытом. Одно еще поняла: НЕ НАВИЖУ город, люблю в нем только природу, там, где город сходит на нет. Здесь, пока, всё—природа. Живут приливом и отливом. По нему ставят часы! Не пропускаю ни одного рынка (четыре в неделю), чтобы не пропустить еще какого-нибудь словца, еще жеста, еще одной раз новидности чепца. Словом,—роман с бытом, который даже не нужно преображать: уже преображен: поэма. Мой быт очарователен менее: я не жена рыбака, я не ложусь в 1/2 9-го (сейчас 1/2 9-го и хозяева уже спят), я не пойду на рынок продавать клубнику—сама съем, или так отдам, и, главное, я все еще пишу стихи, точнее: постоянно рвусь их писать, а это мешает и готовить, и мести и просто стоять на крыльце, без дела.—И все эти письма. Очень загорела, хожу в Адином берлинском синем платье, которое Аля извлекла из пасти крокодила2, —оно мне по колено, но море мне тоже по колено—вне дурного каламбура—по крайней мере сухой выхо жу из воды (опять каламбур!). Я просто хочу сказать, что платье ровно в уровень прилива. Передайте Аде мою благодарность. Еще не купаемся. Здесь все-таки не Юг, и жара другая, у моря никогда не жарко, жарко на суше—не степь, не огороды, не луга, не пашни— именно суша, ни деревца. Люблю эту землю, потому что сама ее выбрала, а выбрала, должно быть, потому что знала, что полюблю. Просто—ИМЯ, все предопределяющее. Спасибо за письмо. Милый Володя, Вы очень хорошо ко мне подо шли, просто—у меня никогда не было времени и у Вас не было. Чувство требует времени, не мысль. Мысль—вывод. Чувство всегда начинает с начала, оно прежде всего—работа. (И забота!) Есть лучший мир, где все наши умыслы зачтутся, а поступки—отпадут. Тогда Вы, и Адя, и 0<льга> Е<лисеевна>, и Наташа увидите, что я лучше, чем вы все видели, чем мне здесь дано было быть. Там у меня будет время быть собой: чувствовать. И излучать. Тетрадь прожорлива, особенно, когда ее не кормишь. Там не будет тетрадей. В. Б. Сосинскому 81 Мур еще не ходит, но коляску свою возит и, когда ведешь на поводе (в поводу, по-моему, только лошадей!), тянет не хуже доброго дога. Порядочно своеволен, плачусь спичками, которые он постоянно выхва тывает и рассеивает. Когда ходит (на поясе), неотторжим от дверных задвижек, шкафных защелок, вообще всего, что торчит и вертится. Песок ест, но тотчас же выплевывает. Больше всего любит крик осла. К морю вполне равнодушен, не смотрит. Алю зовет Ама, причем первое А тянет с минуту, застывая с открытым ртом. Аля в восторге от Олиных красок, читает Ваши журналы и выпраши вает у меня какого-то Циркового Орфелина (!!!)3. Поражает всех своим ростом и весом. Моется только раз в день перед сном, очень наспех. Утром - ПЕРЕСТАЛА. Гоните, выпроваживайте, снаряжайте и провожайте Сережу. К чер тям С<ув>чинского! Хорошо ему, пяти или сколько-пудовому! Серьезно, Володя, очень прошу! С<ув>чинский в Бельгии может просидеть две недели. С<ережа> должен быть здесь не позже субботы, иначе—приг розите!—буду слать две телеграммы в день и в лоск проживусь. У С<ережи> уже не совесть, а мания. Поцелуйте Адю, если меня еще не забыла. Я ее очень люблю, как редко кого. Поправилась ли она? Загорела ли? Очень хочу осенью в Hyères4—на настоящий юг, к Средиземному морю моего детства. В Париже не хочу жить ни за что5. Сердечный привет. Буду рада, если напишете. Огромное спасибо за бумагу и конверты. МЦ. P. S. Передайте С<ереже>—сегодня забыла написать—что здесь све жий ТОНН (рыба) —5 фр<анков> кило. Сегодня ели. Съели целое кило. И Мур ел. Если Наташа тоже в Париже, сердечный привет. (Приписка на полях:> Очень рада, что будете писать о Поэме горы6. 3 St-Gilles> 14-го июля 1926 г. Дорогой Володя, Просьба: доставьте это письмо через Гржебина1 В. А. Шингареву2. Только чтобы непременно дошло. Очень важное. В. А. Шингарев живет, по крайней мере, жил, у Гржебина. Если уехал, попросите Гржебина, чтобы переслал. Если Гржебин не знает адреса, От orphelin-сирота (фр.). В. Б. Сосинскому 93 6 Эта статья В. Б. Сосинским так и не была написана, несмотря на его намерения. «Я слышал только раз «Поэму Горы». Признаюсь, глупый—ухватил немного—ударили только те места, которые уже слишком ударяют. И вот только вчера—по корректуре—прочел сам. Прочел раз, два. <...) Это лучшее, что у М(арины> И<вановны>—нет больше,—после «Двенадцати»—ни у кого подоб ного не было! Как я рад, что это, наконец, открылось мне. Я хочу написать об этой поэме <...) С Алей я поделился начерно, с Тобой и М<ариной> И<вановной> —начисто...»—писал Сосинский Ариадне Черновой в мае 1926 г. (Архив составителя). 3 1 В это время В. Б. Сосинский работал вместе с Гржебиным в издательском отделе торгпредства СССР в Париже. И. 2 Шингарев Владимир Андреевич (ок. 1895— после 1935)— сын А. Шингарева (1869—1918), члена Государственной Думы, министра финансов Времен ного правительства. Активно участвовал в студенческом движении в Праге. В Париже с 1925 г. т П. Н. Милюков—редактор газеты «Последние новости». 4 1 Лев Семенович Лапин (1875—1942), живший с женой Розой Абрамовной и дочерью Ниной этажом ниже (квартира О. Е. Черновой находилась на четвер том этаже). Лапин, инженер по профессии, также работал в советском торгпредст ве. О поисках книги см. комментарий 1 к следующему письму. 2 Сосинский Евгений Брониславович (1895—1958). Писал стихи под псев донимом «Евг. Комаров». Учился живописи у Фернана Леже (1881 —1955). По основной профессии—водитель такси. 3 См. письма 18 к А. А. Тесковой и 11 к П. П. Сувчинскому и комментарии к ним (т. 6). 5 1 Сосинский сообщил в Сен-Жиль, что взятые у соседей ключи к сундуку не подходят. А накануне, 19 сентября, Сосинский писал по этому поводу Ариадне Черновой: «М<арина> И<вановна> просила меня выслать греческую мифологию, которая находится в сундуке. Ключи, говорила она, находятся у Лапина. И вот ужас: Лапин говорит, что никаких ключей М<арина> И<ваиовна> не оставляла ему: хотела оставить, но забыла». Спустя несколько дней тому же адресату: «...принялся за поиски книги... М<арина> И<вановна> все перепутала. С ключом! Теперь, когда ключ на руках — нет книги. Наверное, она у нее. Неужели затерялась? Так радовался помочь ей — и дважды ничего не получилось»... (Архив составителя.) 2 О. Е. Колбасина-Чернова намеревалась переменить квартиру. 3 Речь идет о причитавшихся Эфронам деньгах, которые Сувчинский должен был передать до своего отъезда из Парижа. 6 1 Цветаева сняла флигель пополам с семьей А. 3. Туржанской в париж ском предместье Бельвю. При доме был небольшой сад. См. также письмо 21 к А. А. Тесковой (т. 6). 2 Из стихотворения А. Блока «Унижение» (1911). 3 Дети писателя Л. Андреева: от первого брака—Вадим; от второй жены ч. И. Андреевой)—Савва, Валентин и Вера. См. письма 74 к А. А. Тесковой » т. 6 и А. И. Андреевой и комментарии к ним. 94 Марина Цветаева. ПИСЬМА 4 Название дома в Сен-Жиле, который снимала на лето семья Цветаевой. «Les Hauts de Hurlevent» 5 —французский перевод названия единственного «Wuthering Heights» романа английской поэтессы Эмилии Бронте (1818—1S48) (1847, в русском переводе—«Грозовой перевал»). Роман «Джен Эйр» (1847) написала вторая сестра Бронте, Шарлотта (1816—1855); перу третьей сестры, Анны (1820—1849), принадлежат два романа «Агнес Грей» (1847) и «Арендатор Вайлдфелл-Голл» (1848). 7 1 Приставка может означать, что письмо писалось заполночь, то есть уже bis в среду ? 13 июля. И. 2 Сосинский одно время работал в ателье П. Шумова. См. также коммен тарий 6 к письму 3 к Рильке. 3 11 сентября 1927 г. Цветаева прислала Сосинскому переписанную от руки поэму «С моря» с надписью «Дорогому Володе Сосинскому—попытка благодар ности за действенность и неутомимость в дружбе—и еще за Мура. Марина Цветаева. Переписано одним махом». К письму Цветаева приложила серебряное кольцо с изображением герба Вандеи и двух королевских лилий. 4 В этот период Черновы снимали квартиру в другом парижском предместье, по соседству с Медоном, Кламаре. 8 1 Письмо датируется по содержанию. 2 «Поэма Воздуха» написана в дни первого беспосадочного перелета из США во Францию американского летчика Ч. Линдберга 20—21 мая 1927 г. (См. т. 3.) 10 1 См. комментарий 3 к письму 7. 11 1 Оказалось, что Мур заболел скарлатиной. 18 сентября заболела, заразив И. шись от него, и М. Цветаева, 19-го слегла Аля. 2 Весть касалась одного бурного романа Саввы Андреева. 12 1 С 1926 г. В. Б. Сосинский работал секретарем редакции и корректором журнала «Воля России». Поэма «Красный бычок» была напечатана в № 12 журнала за декабрь 1928 г. 2 Сухомлин Василий Васильевич (1885—1963)—журналист, переводчик, соре дактор «Воли России». С 1907 по 1954 г. жил за границей. H. 3 М. Андреева, вдова брата Л. Н. Андреева, Всеволода. В связи с изменив И. шимся денежным положением А. Андреевой вынуждена была покинуть семью, в которой жила после смерти мужа, воспитывая детей Леонида Николаевича и занимаясь хозяйством. 13 1 См. комментарий 1 к письму 12. 2 Судя по письму 12, рукопись «Красного бычка» была послана в редакцию в начале августа 1928 г. В. Б. Сосинскому 95 14 1 «Герой труда» был опубликован в № 9/10 и 11 журнала за 1925 г. (см. т. 4). 2 Эссе «Твоя смерть» напечатано в № 5/6 за 1927 г. (см. т. 5). 3 На вечере в Тургеневском обществе (77, rue Pigalle), состоявшемся 17 января 1929 гм М. Цветаева читала «Героя труда». 4 Н. П. Гронский. См. письма к нему. 5 Цветаева всегда проявляла особое внимание к своим корректурам, по скольку их качество из-за низкого уровня профессионализма в редакциях (нередко там были просто случайные люди) оставляло желать лучшего. Кроме того, появлению большого количества опечаток способствовала и усложненность ее стиля. См. также письма 15 и 16. 15 1 Очерк «Наталья Гончарова» печатался в № 5/6, 7 и 8/9 «Воли России» за 1929 г. См. т. 4. 2 Рейзини (Резины) Николай (настоящие имя и фамилия Наум Георгиевич Рейзин; 1902—1979?)—журналист, переводчик. Пользовался известностью в лите ратурных кругах Парижа начала 1930-х годов способностью пародировать поэтов-современннков. Во время второй мировой войны переехал в США, где разбогател, занимаясь торговлей оружием. 17 1 Речь идет о «Вечере Романтики», состоявшемся 21 апреля 1930 г. (См. письмо 52 к А. А. Тесковой и комментарий к нему в т. 6,) Первоначально вечер, по-видимому, планировалось провести 10 апреля и посвятить всецело творчеству М. Цветаевой (об этом сообщила газета «Возрождение» 10 апреля). 2 В. Б. Сосинский одно время работал в парижской типографии, где печатал ся журнал «Воля России». С. Я. Эфрон лечился в это время в санатории в Верхней Савойе. Его лечение оплачивалось французским Красным Крестом лишь частично. См. также письмо 53 к А. А. Тесковой в т. 6. 18 1 Варшавский Владимир Сергеевич (1906—1977) —проник, публицист. После октябрьских событий в эмиграции. Окончил юридический факультет Пражского университета. В 1926 г. перебрался в Париж. Сведений об участии Варшавского н вечере 26 апреля в хронике событий не обнаружено. 2 По мнению В. Б. Сосинского, здесь речь идет о какова-нибудь из многочис ленных парижских землячеств. Возможно, имеется в виду концерт-бал «сибиряков и дальневосточников», который состоялся 26 апреля 1930 г в Salle «Jean Goujon» m > адресу: 8, rue Jean Goujon, 8 arr. (Последние новости. 1 1 30. 25 мая). 3 Вероятно, имеется в виду заметка В. Сосинского в соавторстве с М. Слоиимом о деятельности литературного объединения «Кочевье» (в котором участ вовала и Цветаева) для информационного выпуска этого объединения (увидел свет в 1931 г.). 19 1 «М<арина> И<вановна> забыла здесь проставить цифру». (Примеч. В Б. СосинскогоJ 2 «Отдельного листочка с опечатками в стихах «Маяковскому» (Воля России. 1>30. № II —12) нет: по-видимому, тогда же я отдал его в типографию». (Примеч. Н Б. Сосинского.) Марина Цветаева. ПИСЬМА 96 3 Фохт Всеволод Борисович (1895—1941)— поэт, журналист. Соредактор парижского журнала «Новый Дом» (1926—1927 гг.). О полученных деньгах см. письмо 45 к Н. П. Гронскому и комментарий 2 к нему. 4 Датируется по содержанию с учетом письма 45 к Н. П. Гронскому. 20 1 На Монпарнасском кладбище были похоронены Я. К. Эфрон (отец С. Я. Эфрона; 1854—1909), Е. П. Эфрон-Дурново (мать: 1855 —1910) и К. Я. Эф рон (младший брат; 1895—1910). В связи с окончанием срока кладбищенской концессии могила была уничтожена в начале 80-х годов. 2 Цветаева вскоре должна была покинуть квартиру в Ванве. См. письмо 66 к А. Берг, а также комментарий 3 к письму 108 к А. А. Тесковой (т. 6). 3 Е. Замятин умер в марте 1937 г. и похоронен под Парижем. Должно быть, жена писателя хлопотала в это время о$ установке надгробия и была знакома с соответствующей процедурой. Д. Г. Р Е З Н И К О В У 1 St. Giües sur Vie, 25-го мая 1926 г. Милый Дода, Я не так самонадеянна, и, если бы Вы даже сказали всё (место), первая протянула бы:—ли? (все—ли?) Нет, столько не надо, когда все—это беда. Подумайте, Ваше место—занято, Вы без местопребыва ния. Вы вытеснены, Вас нет—что Вам, что мне от Вас остается? (Что мне—знаю: ответственность!) Любить другую и дружить со мной,— это я сама выбрала (La part du lion.) Любовь—la part du tigre. Очень рада была бы, если бы Вы летом приехали. (Кстати, где будете?) У нас целая бочка вина—поила бы Вас—вино молодое, не тяжеле дружбы со мной. Сардинки в сетях, а не в коробках. Позже будет виноград. Чем еще Вас завлечь? Читала бы Вам стихи. Что пишу? Две вещи сразу1. Вторую почти кончила, впечатление: чего-то драгоценного— но осколки. (Дода, это чудно! Вы пишете «Поэма Молчанья», а я прочла «Мычанья»2. Помните, как он мычит? Мычал, п, ч.—увы—уже в прошлом: написала одно письмо и, пиша, чувствовала: из последних жил!) Нет, Дода, не он герой! (Вы не верите в поэмы без героев? Впрочем, сама не верю... Впрочем, сама виновата...) Рада, что хорошо встретились с моей поэмой Горы. (Герой поэмы3, утверждаю, гора.) Кстати знаете ли Вы, что мой герой Поэмы Конца женится, наверное уже женился. Подарила невесте свадебное платье (сама передала его ей тогда с рук на руки,—не платье!— героя), достала Львиная доля (фр.). Тигриная доля (фр ). 97 Д. Г. Резникову ему carte d’identité или вроде,—без иронии, нежно, издалека.—«Лю бите ее?»—«Нет, я Вас люблю».—«Но на мне нельзя жениться».— «Нельзя».—«А жениться непременно нужно».—«Да, пустая комната... И я так легко опускаюсь».—«Тянетесь к ней?»—«Нет! Наоборот: даже отталкиваюсь».—«Вы с ума сошли!» Ужинали вместе в трактирчике «Les deux freres». Напускная реши тельность скоро слетела. Неожиданно (для себя) взял за руку, потянул к губам. Я: «не здесь!» Он: «где—тогда? Ведь я женюсь». Я: «Там, где рук не будет». Потом бродили по нашему каналу, я завела его на горбатый мост, стояли, плечо в плечо—Вода текла—медленнее чем жизнь. Дода, ведь это стоит любви? И почему это «дружба», а не любовь? Потому что женится? Дружба, я просто больше люблю это слово. Оттого—«дружу». Здесь два мира: море и суша, именно суша: ни деревца. Море я и не пытаюсь любить, чтобы любить море, чтобы быть вправе его любить, нужно быть или рыбаком или моряком. Поэт—здесь—несосто ятельность. Море, эту отдаленность чувствуя, подлизывается ко мне всеми сво ими волнами. До свидания, Дода. Пишите мне хотя бы изредка.—Жаль, что не Вы о «Поэме Горы»4. Но друзей рознить—не должно. В четверг будем встречать С<ергея> Я<ковлевича>, которого вы все что-то уж слишком долго провожаете. (Один праздничный обед уже пропал, пришлось, с болью сердца, съесть.) Наши места—места Жиля де Ретца5. МЦ, 2 В случае с В., на который не сразу ответила1 . Я не верю, что, зная меня, можно любить другую. Если любит, значит не знает, значит не знала (не могла бы любить). Короче: человек могущий любить меня, не может любить другую. И— еще более—обратно. Исключительность ведь не только в исключе нии других, но и в исключенное™ из других. Меня в других нет. Можно любить до меня, и после меня, нельзя любить одновременно меня и, ни даже дружить, еще менее—дружить. Этого никогда не было. Доказательство моей правоты—меня МАЛО любили. Тем, что X не перестает любить свою жену, он мне явно доказывает, что я бы не могла его любить. Предвосхищение достоверности. Трагическая любовь (я люблю, он нет)— либо незнание меня, либо незнание мое. (Знал бы—любил бы, знала бы—не любила бы.) То есть недоразумение. Недоразумение тоже может быть трагичным. См. перевод на с. 13. «Два брата» (фр.). 4 Эм. 162 Марина Цветаева. ПИСЬМА 98 Другой ее вид (он любит, я нет) также не для меня. Ибо если он любит (не возле, не около, меня в упор, именно меня, здесь обману нет)—я конечно его люблю—кто бы он ни был, каков бы он ни был, то есть: и кто и каков уже определяются этой любовью. Любовь ко мне есть любовь к целому ряду явлений и сама по себе—явление. Всех не любящих меня (ВСЕГО в одном) я сижу и миную. А если не миную (губы, руки) то все-таки сужу и, уверяю Вас!—не себя (за слабость) какая слабость? Еще одна проба силы—сил. Вас вчера не было, а я была. Жаль. Хотя бы потому не прекращайте, что почти единственная возможность видеться. Дома у меня по-настоя щему нет, есть, но меня в нем нет. — Как хорошо Вы тогда сказали про С<лони>ма: кукушка. Где кукушка—там и сказка, там и песня, и я в своей долгой дружбе—права. С негодяем дружить нельзя, с кукушкой—можно. Любить даже. А из сплетен о Вас—волшебное плетево: не у проститутки, а у со роки-воровки (пух, мех, золото, гнездо),—на содержании у сорокиворовки... 30-го, в предпоследний день старого года? Приезжайте к 6 ч. (можно и к 5 1/2 ч.), пораньше поужинаем, поедем в Ваш монпарнас ский2 (Узнайте программу!) Деньги есть, не заботьтесь. 30-е, по-моему, четверг. Во всяком случае—30-го. Проводим, начер но, год. Не запаздывайте! До свиданья. Тот ветер еще дует. МЦ . г 27-го декабря 1926 понедельник. Резников Даниил Георгиевич (1904—1970)—журналист, литературный кри тик, поэт. Муж Н. В. Черновой (см. письма к Черновым в т. 6). Впервые—Вестник РХД, 1983, № 138 (публикация В. Лосской). Печатаются по тексту первой публикации с исправлением датировки первого письма (по содержанию). 1 1 Поэма «С моря» и «Попытка комнаты» (см. т. 3). 2 Намек на игру в семье Цветаевой с Черновыми, главным героем которой была дочь Цветаевой Аля, в шутку считавшаяся теленочком, говорившая и писав шая письма на языке «тэле». Сергей Яковлевич тоже «мычал по-телячьи». (См. также комментарии к письмам к А. В. Черновой в т. 6.) 3 К. Б. Родзевич. См. письма к нему, а также письмо 8 к А. В. Черновой (т. 6). 4 Речь идет, по-видимому, о несостоявшемся отзыве Д. Г. Резникова на поэму. Он уже к тому времени опубликовал свою рецензию на «Поэму Конца» (Дни. 1926. 24 января). 5 Жиль de Ретц—маршал Франции в XV в., за свою жестокость и пре ступления прозванный «Синей бородой». Его образом в то время была увлечена Аля Эфрон. С. Н. Андронижовой-Гальперя 99 2 1 Какой случай с В. имеется в виду, неизвестно. Судя по последующему тексту и письмам 27 н 28 к О. Е. Колбасиной-Черновой (т. 6), речь, возможно, идет о Вадиме Андрееве. 2 Имеется в виду кинематограф. С. Н. А Н Д Р О Н И К О В О Й . Г А Л Ь П Е Р Н 1 St. Gilles>15-го июля 1926 г., четверг Дорогая Саломея, Вчера на берегу я писала Вам мысленное письмо, стройное, складное, как всё, непрерванное пером. Вот отрывки: Умиляюсь и удивляюсь Вашему нетерпению1. Мне, с моей установ кой на Царство Небесное (там—потом когда-нибудь—) оно дико и ми ло. Торопить венец (здесь) —торопить конец. (Что любовь—что елка!) Я, когда люблю человека, беру его с собой всюду, не расстаюсь с ним в себе, усваиваю, постепенно превращаю его в воздух, которым дышу и в котором дышу,—в всюду и в нигде. Я совсем не умею вместе, ни разу не удавалось. Умела бы—если бы можно было нигде не жить, все время ехать, просто— не жить. Мне, Саломея, мешают люди, № домов, часы, показывающие 10 или 12 (иногда они сходят с ума—тогда хорошо), мне мешает собственная дикая ограниченность, с которой сталкиваюсь—нет, наново знакомлюсь—когда начинаю (пытаться) жить. Когда я без чело века, он во мне целей—и цельней. Жизненные и житейские подробности, вся жизненная дробь (жить—дробить) мне в любви непереносна, мне стыдно за нее, точно я позвала человека в неубранную комнату, которую он считает моей. Знаете, где и как хорошо? В новых местах, на молу, на мосту, ближе к нигде, в часы, граничащие с никоторым. (Есть такие.) Я не выношу любовного напряжения, у меня—чудовищного, этого чистейшего превращения в собственное ухо, наставленное на другого: хорошо ли ему со мной? Со мной уже перестает звучать и значить, одно— ли ему? Бывают взрывы и срывы. Тогда я очень несчастна, не знаю чего могу, всякого «вместе» мало: умереть! Поймите меня: вся моя жизнь —отрицание ее, собственная из нее изъятость. Я в ней отсутствую. Любить—усиленно присутствовать, до крайности воплощаться здесь. Каково мне, с этим неверием, с этим презрением к здесь? Поэтому одно желание: довести войну до позорного конца—и возможно скорее. Сплошной Брестский мир. 4 Марина Цветаева. ПИСЬМА 100 (Имейте в виду, что все это я говорю сейчас, никого не любя, давно никого не любив, не ждав, в полном холоде силы и воли. Знаю и другую песенку, ВСЮ другую!) Почему я не в Лондоне?2 Вам было бы много легче, а мне с Вами по-новому хорошо. Мы бы ходили с Вами по каким-нибудь нищим местам—моим любимым: чем хуже, тем лучше, стояли бы на мостах... (Места—мосты—) И почему не Вы на днях здесь будете, а М<ир>ский. Приезжайте ко мне из Парижа! Ведь это недолго! Приезжайте хотя бы на день, на долгую ночную прогулку— у океана, которого не любите ни Вы, ни я —или можно на дюнах, если не боитесь колючек. Привлечь, кроме себя, мне Вас здесь нечем. О Вас. Думаю—не срывайтесь с места. Достойнее. Только с очень большим человеком можно быть самим собой, целым собой, всем собой. Не забывайте, что другому нужно меньше, потому что он слаб. Люди боятся разбега: не устоять. Самое большое (мое) горе в люб ви—не мочь дать столько, сколько хочу. Не обороняется только сила. Слабость отлично вооружена и, заставляя силу умеряться, быть не собой, блестяще побеждает. А еще, Саломея,—и может быть самое грустное: «Es ist mir schoti einmal geschehn!» — oft geschehn! Из Чехии пока ни звука. Сегодня, 15-го, день получки. За меня хлопочет целый ряд людей3. Написала и эсерам4 (выходит, что не люди!) Словом, сделала все, что могла. Если бы Вы знали, какие литераторы в Праге получают и будут получать стипендию! Мне пишут, чехи обиделись, что я прославляла Германию5, а не Чехию. Теперь уж никогда не «прославлю» Чехию—из неловкости. Неловко воспевать того, кто тебя содержит. Легче—того, кто тебя обокрал. Пустилась как в плаванье в большую поэму6. Неожиданность ост ровов и подводных течений. Есть и рифы. Но есть и маяки. (Все это не метафора, а точная передача.) Кроме поэмы—жизнь дня, с главным событием—купаньем, почти насильственным, потому что от разыгрыва ющегося воображения сразу задыхаюсь. О будущем ничего не знаю, три возможности: либо чехи ничего больше не дадут—никогда, тогда в Че хию не поеду, и куда поеду—не знаю, либо чехи велят сразу возвращать ся—тогда сразу поеду, либо согласятся содержать заочно до Октяб ря—поеду в Октябре. О заочном бессрочном мечтать нечего. Как надоели деньги! Кто у меня из предков так разорялся, чтобы мне так считать?! Версты вышли, по-моему—чудесная книга7. У нас очень жарко, все жалуются, а я радуюсь. Целую Вас. Вам уже не три недели, а две. МЦ. «Это уже случилось со мной!»—часто случалось! (нем.) 101 С. Н. Андрониковой-Гальперя (Приписки на полях:) Читайте стихи. — Все же промчится скорей песней обманутый день... (Овидий)8. С<ергей> Я ковлевич) успокоился: получил повестку из префекту ры); по ней пошли, и пока все благополучно9. 2 St. Gilles, 12-го августа 1926 г. Дорогая Саломея! Где Вы и что Вы? У нас съезд: был Св<ятополк)-М<ирский>, сейчас С<ув)чинские и еще две дамы, одна, променявшая на С<ен-)Жиль—Ниццу, другая, бросившая ради нас (песок включая) четверых детей. Все это с трудом спевается. Часов в сутках все столько же, а каждому нужен свой. Я последний раз на океане, всю душу вымотала, лёжачи, ежедневное обязательное поглупение на четыре часа. С<ув>чинский сочувствует, хотя здесь всего третий день. Получила Jeune homme1, спасибо, хорошая книга, книга равная доброму делу. Многим бы следовало ее прочесть. Разоблачение обо льщения. Кончила последнюю поэму за это лето (Лестницу). Сейчас дорабаты ваю большую драматическую вещь—Тезея—написанного два года на зад, хочу сдать в Современные) Записки, чтобы не совсем разгрызться. Сдала в Волю России конец цикла Деревья (начало в последнем Щ 2. С грустью вижу, что у меня пропадает очередная книга стихов (так уже пропали две до Ремесла). Все стихи с 1922 г. по сей, т. е. все стихи, написанные заграницей. Многие из них печатались по журналам, но это не то. Книга—этап. С радостью услышу о Вас, думаю, что Вы уже уехали. Когда будете в Париже? Я —не знаю. С Чехией пока ничего не выяснено. Последнее письмо печальное: Вас чехи считают отрезанным ломтем. Достоверно отрезанным, раз сами отхватили! До свидания, пишите, целую Вас. МЦ . Когда С<ув)чинская зашла в фотографию за карточками, барышня, радостно: — Ah je sais ce que vous voulez dire: avec le Chariot! (№! М<ир)ский никогда не видал Чаплина!3) Молодой человек (фр.). м А я знаю, что вы хотите сказать: вместе с Шарло! (фр.) Chariot—Чарли (Чаплин) или бродяга наподобие его героев. Марина Цветаева. ПИС&МА 102 3 Дорогая Саломея, Недавно приехала и очень хочу Вас повидать. В город (неустройст во—или устройство—кухня—Мур и т. д.) мне выбраться трудно, потому жду Вас к себе. Наш адр<ес>: Bellevue 31, Boulevard Verd (большой дом, даже несколько, в саду. Железная решетка. Башенка). Маршрут: Монпарнасский вокз<ал>, станция Bellevue. До нас три минуты (Вашего) хода. Естественного— пять. К нам лучше к 6-ти, когда время (вспомните Мандельштама и Мир ского!) частью отшумело1. До свидания. Целую Вас. Сердечный привет от С<ергея> Я к о в левича). МЦ. Bellevue, 7-го Октября 1926 г. 4 Дорогая Саломея, Большая просьба о декабрьском иждивении. (Получала дважды: сразу за сентябрь и октябрь и, отдельно, за ноябрь.) Приходят налож ным платежом наши вещи из Чехии—вагон с неведомым!—каждый день могут придти, а платить нечем. Если можно, перешлите по почте или еще как-нибудь, ближайшие мои вечера заняты людьми, приехавшими из Чехии, и Мирским1 (приез жает завтра). Кроме того, горячка с Верстами, временами отзывающая ся и на мне. До свидания! Не отождествляйте меня с моим иждивением, иначе Вам станет нудно. Целую Вас МЦ Bellevue (S . et О.) 31, Boulevard Verd 18-го декабря 1926 г. (Приписка на полях:} М. б. как-нибудь встретимся совместно с Д<митрием> П е т р о вичем)?1 Тогда черкните, в понед<ельник> я занята. 5 Дорогая Саломея! Мольба об иждивении. В этом месяце—туго, потому что не напечата ла ни одной строки. Если можно, вышлите: под угрозой газа и элек тричества. С. Н, Андрониковой^альперн 103 Тщетно ждала Вашего письма й приезда—помните, хотели? Часто хотела писать сама— причина неприезда та же: нежелание, чтобы Вас не было дома, нежелание, чтобы Вы были дома—с другими. Давайте сговоримся. Что скажете о следующем вторнике (15-го)? Хотите—Вы ко мне? Впрочем, как захочется, у Вас свободнее,, но у меня увидели бы Мура, которому 1-го исполнилось 2 года («ДЖА» «ГУоДа»). Целую Вас и люблю. МЦ. Bellevue (S, et О.) 31, B(oulevar}d Verd 8-го февр(аля> 1927 г. 6 Дорогая Саломея, Спасибо за извещение, которым очень огорчена— и за сестру (умер шей)1 и лично. (Я сейчас в большой волне сочувствия— такому.) Поедем, когда можно будет, надеюсь, не оповестивши Вас, не сдадут. Пока другие квартиры не смотрю. Да! О вечере. Как Вы думаете— сможет ли вечер у Н. И. Бутковской3 (студия) дать 2 тысячи? Если д а — давайте устроим там. Большой наем ный зал, помимо платы, сожрет 1/4 дохода, т. е. в лучшем случае останутся те же 2 тысячи+ все неудовольствия. Не могли ли бы Вы, дорогая Саломея, позвонить Н. И. Бутковской? Вечер, думаю, хорошо бы в конце марта. С Союзом молодых, по сведениям, выйти не может, —они в руках у враждебной (СТАРШЕЙ) группы4. Если найдете нужным,—т. е. не заведомо-безнадежным— еще и от себя напишу Н. И. Бутковской лично,—но лучше после Вашего те лефона. Да! чтобы покончить с делами: милая Саломея, напомните А<лександру) Я ковлевичу)5, чтобы непременно узнал фамилию и, по возмож ности, адрес той Поляковой6, что замужем за французом и живет, если ие ошибаюсь, в Boulogne (м. б. Champs Elysées?—во всяком случае не на Vilette!) Две новости: одна о Мирском (смешная), другая —о другом, обе устные. Черкните словечко. Целую Вас. МЦ. Bellevue, нажжется} 25-го наверн^ое) февраля, пятница. <1927> 7 Bellevue (5. et О.) /, B(ouievar}d Verd Дорогая Саломея, Вчера внезапно заболела Аля: горло до задохновения, сильный жар, кашель, всю ночь не спала,— сегодня лучше, но бронхит настоящий, 104 Марина Цветаева. ПИСЬМА до воскресенья продержу ее в постели. Присутствия, естественно, вдвое (ЦЕЛЫЙ Мур!) Итак, хотите в воскресенье? Если заняты—в понедельник (тогда—от зовитесь). Приеду вечером, как всегда,—м. б. пойдем на какой-нибудь хороший фильм? Пожалуюсь на Св<ятополк->М<ир>ского. Да! с Viroflé (я?) м. б .—к лучшему: 1) Теснота 2) Даль 3) Перспек тива осеннего переезда и перетаска. Нам предлагают кв<артиру> около Медонского электр<ического> вокзала—3 комнаты, ванна, крохотная кухня, свое центр<альное> отоп ление—330 фр<анков> в месяц. Без сада, но около парка. Если суме ем —возьмем. Мебель какой-то магазин дает в рассрочку, если на 1000 ф р а н к о в )—300 сразу—и по 60 фр<анков> в месяц. По-моему, более или менее, т. е. в случае вечера («хошь самого худенького»)— доступно. В прошлом году вечер был затеей—и удался, в нынешнем—за рез —и —посмотрим. Жаль, что Б<утко>вская не отвечает. (М. б. моя «евразийская» слава?)1 Да, Саломея дорогая, спасибо за адр<ес> Поляковой, но—увы—Ра иса, Зинаида или Ксения? Нельзя ли это— каким-нибудь чудом? Кончила свой ответ на смерть Рильке (проза)2. Но все остальные новости—устно. Итак, молчание будет означать воскресенье. Понедельник будет ждать ответа. МЦ. 2-го марта 1927 г., среда. 8 Дорогая Саломея, Будем у Вас с С<ергеем> Яковлевичем) во вторник (вечером)—если разрешите. Договоримся о вечере. М. б. принесу с собой прозу о Рильке. Хотелось бы, чтобы послушал и Б<орис> Ф<едорович>!, у меня мечта (зачеркнуто одно слово> или перевестись на франц<узский> для ка кого-нибудь журнала—о мечте пока не сообщайте, посмотрю как по нравится. До свидания! МЦ. Belleveu, 6-го марта 1927 г., воскресение. P. S. Квартира снята2. 9 Bellevue (S. et О.) 31, Boulevard Verd 22-го марта 1927 г. Дорогая Саломея, Забыла вчера две важных вещи: 1) Надо мной висит зуб, то есть необходимость вставить. Помните, Вы говорили о зубном враче, могущем начать без залога и ждать Правильно: Viroflay (название пригорода Парижа). С Н. Андрониковой-Гальперн 105 несколько времени. Если все это так—вот моя просьба: позвоните ему и попросите назначить возможно скорее, и, по назначении, сообщите мне вместе с адресом и какими-нибудь топографическими данными. Поеду, видно, одна, С<ергей> Я<ковлевич> болен надолго. Да! и предупредите его, пожалуйста, что уплачу после вечера, в сере дине апреля. Чтобы мне уже придти на готовое (№! его огорчение). Второе. Помните, Вы говорили, что у Вас есть шкаф и, кажется, столик. Если это мне не помнилось, можно ли их будет взять, то есть когда, в какие часы кто-нибудь дома и бывает ли дом безлюден? Дело в том, что, кажется, из загорода ездят такие messagers, за поручениями, срав нительно доступные. Нужно знать, когда можно ему назначить. Милая Саломея, хотите разгадку-полу-трагедии, Вашей и моей? Вас всегда будут любить слабые, по естественному закону тяготения силь ных—к слабым и слабых—к сильным. Последнее notre cas, в нас ищут и будут искать опоры. Сила—к силе—редчайшее чудо, на него рассчиты вать нельзя. Слабость, то есть: ЧУТЬЕ, многообразие, созерцательность и —нево зможность действия. Слабость как условность, конечно, слабость—как, может быть, сила в других мирах, но в этом, любимом Вами и нелюби мом мною, конечно—слабость: неумение (нехотение?) жить. В нас любят ЖИЗНЬ. Даже во мне. А полу-трагедия—потому что любовь— мно-ого! — полжизни, о, го раздо, неизмеримо меньше. Целую Вас и очень люблю. МЦ. <Приписка на полях:) Поздравляю Вас с падением Шанхая. С<ергей> Я<ковлевич> говорит, что это хорошо, п. ч. наши войска...1 10 Bellevue (S. et О.) 31, Boulevard Verd 26-го марта 1927 г., суббота. Милая Саломея, Хотите и можете ли—в понедельник? (Совместное нашествие Св<ятополк->М<ирского>, С<ергея> Я ковлевича) и меня.) Во вторник С<ергей> Я<ковлевич> занят, в среду занята я, четверг—канун переезда, пятница—переезд и первый день. Остаются понедельник и суббота. Если в понедельник, две просьбы: 1) известите Мирского, что это моя единственная возможность скоро повидаться с ним, ибо дома переезд и разгром. 2) известите Путермана1, чтобы был у меня определенно ♦ Гонцы (фр.). Наш случай (фр.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 106 во вторник—звала его либо в понедельник, либо во вторник—почитать стихи. Если же в субботу—не извещайте никого ни о чем, только меня, тогда Мирскому сама напишу. Большое (содрогающееся!) спасибо за зубного врача и —радост ное—за неодушевленные предметы. Дарю Вам в ответ Слонима, которо го приведу или направлю к Вам—как и когда пожелаете— начиная с через-будущей недели. Итак, жду ответа. Если в понедельник, НЕ ЗАБУДЬТЕ известить Путермаиа, а т о —приедет—меня нет. С этого начинать нельзя. Целую Вас. МЦ. Расскажу про впечатление от Вас—Шестова, его точными словами. 11 Медон, 2-го апреля 1927 г. Дорогая Саломея, Очарованное спасибо за софу, я как раз в ту минуту торговала у хозяйки одр, пролежанный четырьмя русскими шоферами—de meilleures familles—жившими en meublé. («Ils sont frés gentils, les Russes, mais ils cassent tout».) И вот—к восторгу моему и ужасу хозяйки (СТРАСТЬ ЖАДНОСТИ)—то серое, мягкое, непролежанное, непродавленное. Н о—un scrupule—(по-русски непереводимо)—С<ергей> Я к о в л е вич) опасается, что увез самовольно, почему, не знаю, есть какие-то поводы. (М. б. я лежу на краже? Тем слаще спать!) От переезда еще не очнулась и долго не очнусь. Электричества пока нет, бродим с лампой. Кажется, все хорошо—или будет хорошо. Плохо, что уехала с долгами, молочнице и <слово залито чернилами). Поэтому очень буду просить Вас, дорогая Саломея, дать мне уже сейчас из апрельского иждивения, <сколько> сможете. Нужно, например, пла тить вперед за электричество, иначе не зажгут. И многое в таком же роде. Могу заехать в понедельник вечером, если нельзя— известите. Мой новый адр<ес>: 2, Avenue Jeanne d’Arc Meudon Целую Вас и еще благодарю. МЦ. Шкаф пошел Муру, большой стол Сереже, на маленьком обедаем, на краденой софе лежу. Да! ЧУДНЫЙ номер с И —новыми!1 (фр.). Из лучших семей В меблированных квартирах («Они очень милы, эти русские, но они все (фр.). ломают») (фр.). Испытывая угрызения совести 107 С. Н. Андрониковой-Гальпера 12 Ыедон, 2-й день Пасхи 1927 г.1 Дорогая Саломея, Буду просить Вас о II ч<асти> (пишу как о книге!) иждивения. Вы удивитесь, куда ушли деньги с вечера? На квартирный залог—только сейчас довнесенный—зубного врача—н жизнь, к которой еще присо единилась Пасха: обязательность радостей. Буду у Вас скоро, просила П<утер>мана сговориться с Вами, когда мне придти. Занесу ему к Вам первую часть рукописи2. Не сердитесь, что не запросив Вас, сговариваюсь с П<утер>маном о встрече у Вас, звала его к себе—занят—а дорог в Париже кроме как к Вам я не знаю. (Встреча с ним у Вас—идет от него, это я для пущей ясности.) Итак, надеюсь видеть Вас еще на этой неделе. Четверг, о к<отор)ом писала П<утер>ману, что занят—освободила. Занято, пока, только сле дующее воскресенье. Если уже сговорились с П<утер>маном, не отвечай те, он известит. Целую Вас и кончаю тем, с чего начать должно бы: Христос Воскресе! МЦ. 13 Дорогая Саломея, Совсем кончила книгу1. Давайте повидаемся! Когда? Занята только во вторник (нынче четверг). В воскресенье или понедельник? Ответьте. Целую Вас. МЦ Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc / 2-го мая 1927 г. 14 <Июнь 1927У Дорогая Саломея, Почему не были на евразийском обеде? Было чудно. Ждали Вас чуть пн не целый час. Очень хочу Вас повидать, напишите когда. Целую Вас. МЦ. Четверг. Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d’Arc Кончила новую вещь—Поэму Воздуха2—которая никому не нравит ся- e t pour cause (№! воздуха!) Тому есть причины (фр.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 108 15 Meudon (S. et О.) 2, Av(enue) Jeanne d ’Arc г. 8-го авг(уста) Î927 Дорогая Саломея, Помогите мне достать визу для моей сестры Аси (Анастасии Ива новны Трухачевой) едущей сюда на 7 дней, на обратном пути, в Рос сию—из Сорренто, куда ее, по доброте сердца, выписал Горький, с которым она знакома только по письмам1. Ася—член московского) Союза Писателей и помощник библиотекаря Музея Изящн<ых> Ис кусств в Москве (нашего отца). Причастности к политике никакой. JS fe паспорта А22112 26094 Мы не виделись с 1922 г. В Сорренто ехать я не могу. Целую Вас. МЦ. P. S. Если можно—не рассказывайте про Горького—не надо—про сто: нужна виза. (Приписка на полях:) Ася отпущена на месяц, едет обратно в начале сентября/ 16 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’ Arc (Август 1927У Дорогая Саломея, Буду у Вас в среду, в 4 ч. Можно будет тогда же получить иждивение? Слоним— шестое письмо!—не отвечает и не платит, прихода ниоткуда, я совсем обнищала. Расскажу Вам забавное о — «Нам каждый гость дарован Богом»...2 Спасибо за мысли о визе и шляпе. Целую Вас. МЦ. От Аси последнее письмо из Венеции, сейчас, очевидно, уже в Сорренто. 17 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 30-го августа 1927 г. Дорогая Саломея, Я свинья, целое стадо, м. б. и евангельское. Но —1) корректура книги 2) судорожная переписка с Асей 3) приготовления к ее приезду 4) приго товления к нашему отъезду—и все очередное, т. е. стирка, варка, жарка, прогулки и —жара, новорожденная, правда, но богатырская. Ася приезжает 2-го на несколько дней, с тем, чтобы обратно вернуть ся в Сорренто, и оттуда уже—в Москву, виза есть, получила телеграмму. С. И. Андрошпсовой-Гальперн 109 Пишу благодарность Парэну1. —Как жаль, что Вы Асю не увидите. И как жаль, что она Вас—не. Чуть было сама не попала в Соррен то,—Горький предлагал Асе—но тогда бы Ася не увидела ни С<ережи>, ни Али, ни Мура, к<оторо>го не видела никогда. А в Сорренто мирты, Горький в Асином письме прислал листочек, упавший прямо в миртовое деревце Федры, - ЧЕСТНОЕ СЛОВО! в открытую тетрадь2. Редкий случай, когда лист падает на дерево. Целую Вас, сердечный привет Александру) Я<ковлевичу>. По приезде Аси напишу еще. М. <Приписка на полях:) Книга, кажется, выходит хорошая9. Вам многое понравится. 18 Meudon (S . et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 15-го сент ября) 1927 г. Дорогая Саломея, так коротко писала и пишу Вам оттого, что болен Мур. Краснуха, первые дни был сильный жар, сейчас меньше, но держит ся, кроме того, сильный кашель и частая рвота. Лечит русская докторша, очень хорошая, немецкой школы. Поездка, кажется, провалилась. Позже 20-го ехать бессмысленно, а к 20-му Мур вряд ли встанет. Ася у меня уже две недели, на днях едет1. Много рассказывает о России, морально хуже, чем было в <19)22 г. Сама не измени лась,-впрочем Вы ее не видели и такие отзывы мало говорят. Горюю о новых местах—уклонившихся. Вера С<ув)чинская зовет изо всех сил, уехала 4-го. Там (St. Palais) сейчас Прокофьев2, тоже зовет. Конверт, предусмотрительно заклеенный, вскрыт, деньги тихо и верно текут. Текут и окна—сверху вниз, в комнатах холодней, чем на улице, а на улице ноябрь. Деревья серые. Дружески завидую Вам от всей души. Немножко обойдусь—рас скажу Вам забавную и ПОСРАМИТЕЛЬНУЮ вещь о Св<ятополк-> М<ир)ском. Достоверную. Позорную. Кончаю письмо благодарной просьбой об иждивении—если можно. Сколачиваем на терм (1-го). Пишите,—когда вспомянусь! МЦ . (Приписки на полях:) Сердечный привет А<лександру> Я ковлевичу)—и Ирине3, если ме ня помнит. Але 5/18-го—14 лет4. Скоро я буду бабушкой!!! Cassis—это который пьют? 19 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 10-го Окт(ября) 1927 г. Дорогая Саломея, Мур и Аля уже отболели, я, приблизительно, тоже, но дезинфекции еще не было, п. ч. раньше 6-ти недель бессмысленно, Черносмородинная наливка (фр.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 110 а срок им будет в конце месяца. Если не боитесь зараз, приезжайте, — у меня все бывают, и пока (тьфу, тьфу) ни с кем ничего. Не знаю степени Вашей подверженности таким явлениям. Давайте так: если у Вас, лично, была—приезжайте. Дома переоденетесь и вымоете руки (№! одно платье будет прокаженным). Если нет—не являйтесь ни за что, придется об риться (брилась уже 4 раза, хочу еще два: новая страсть) или облезть. Письмо Ваше пришло в день моего рождения, вчера приятное совпадение. Саломея! У меня есть 6 книг одного современного) франц<узского> поэта—и КАКИЕ! С картинками!2 Словом, очень хочу Вас видеть и надеюсь одинаково на Ваше безумие и благоразумие. Но, если соберетесь, предупредите,—я уже выхожу (разношу). Спасибо за иждивение и обещание досылки. (Приписки на полях:) ВЫДУМАЙТЕ МНЕ ГОЛОВНОЙ УБОР, ХОЖУ В ДЕТСКОЙ ФЕСКЕ. Целую Вас (le baiser du lépreux) и жду письма. МЦ. Есть 1905 год Пастернака—ЧУДНЫЙ!3 20 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 28-го Октября 1927 г. Дорогая Саломея, Ни йоты, ни тени, и дезинфекция и чистка, все в порядке, жажду Вас видеть, спасибо за иждивение, целую, жду письма. МЦ. 21 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 27-го дек(абряУ 1927 г., вторник. Дорогая Саломея, Заминка: чек ошибочно помечен <19)25 г. Прилагаю с просьбой оставить у прислуги другой, на два года старше « 19)27 г.) За ним завтра (в среду) зайдут. Предупредите прислугу, что зайдет господин, к<отор)ый спросит «une lettre pour М. Efron». У меня огорчение: у Али и Мура не то ангина, не то грипп, во всяком случае жар и кашель (у Али и горло). Оба в постели. Никуда не выхожу. Чек, как тот, что воз вращаю, пожалуйста, на имя С<ергея> Яковлевича). Поцелуй прокаженного (фр.). Письмо для М. Эфрон (фр.). С. Н. Андронижрвой-Гальпера 111 До свидания. Очень рада буду повидаться, через неделю, надеюсь, дети обойдутся, тогда спишемся, захвачу Федру, которая Вам понравит ся больше Поэмы Воздуха. Да! Если все-таки что-нибудь найдется Ирининого для Али, приму с радостью, что бы ни было. Все нужно. Целую Вас и поздравляю с <19>28-ым. М Ц. 22 Meudon (S. et О•) 2t Avenue Jeanne d'Arc 9-го января 192$ г. Дорогая Саломея, Всячески сочувствую: то же и хуже,—кроме харка, сморка и хорка (у меня) еще короста, честное слово! т. е. вся голова в нарывах, выс трижена в 10-ти местах, несколько дней ходила перебинтованная как солдат, в самочувствии Иова1, — и резали, и мазали,—все новые и новые, теперь лечусь дрожжами и кажется вылечиваюсь. Во вторник боевая лекция Алексеева, первое открытое выступление Евразийцев2, афишу прилагаю, а в среду доклад Слонима о молодых писателях за рубежом3 (где он их видел??), пойду исключительно в целях Вашей книги и его посрамления. Давайте так: Вера С<увчин)ская Вам позвонит и Вы с ней сговоритесь, а она меня известит. Алексеев, к сожалению, уезжает на днях. До свидания, желаю здоровья, сердечный привет А<лександру> Я<ковлевичу>. Целую Вас. МЦ . 23 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc г. 5-го февраля 1928 Дорогая Саломея, две больших просьбы. Ради Бога—иждивение или хоть часть, в этом месяце С<ережа> не играл1, а я ни строки не напечатала, нечем жить, и каждый день может нагрянуть газ. Опускаю и молочников и булочников. Положение поганое, меня хоть в Сов<етской) России и наградили богемским миросозерцанием, но я в отношении задолженности (зависимости) трагически-буржуазна. — Выручайте!-Второе: П У -Т Е Р -М А Н . Что?! Где?! КАК?! В из<дательст)ве домашнего адреса не дают, как узнать? Со всех сторон расспросы о книге—что отвечать? Вообще, что мне с ним делать? Посоветуйте. Уже дважды просили на отзыв. От факта книги (какова бы ни была!) многое зависит, могла бы съездить напр<имер> почитать в Чехию, мне об этом писали. И —пустые руки. Расскажите ему об этом, если позвонит. Ради Бога, простите за лишние заботы. Целую Вас. МЦ . Марина Цветаева. ПИСЬМА 112 (Приписки на полях:} Пишу хорошую вещь2, Саломея! Достаньте и прочтите упоительную книгу сов<етского> писателя Вячеслава ШИШКОВА «Бисерная рожа». (Рассказы)3. 24 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 11-го февраля 1928 г. Дорогая Саломея, огромное спасибо за двойное спасение. Конечно нам нужно повидаться до Вашего отъезда (завидую!). В ответ на пред ложение П<утер)мана встретиться у Вас в один из трех последних дней недели (оцените долготу периода!) я назначила ему воскресенье,—он должен был запросить Вас и оповестить меня. Но приезд А<лександра> Я ковлевича) меняет дело. Давайте так,—со следующей среды когда хотите. Вчера целый день рассылала челобитные в сопровождении подпис ных бланков1, —вплоть до России! Посмотрим. Хожу в Вашем в серо-синем осином свитере, Аля не влезла. Но обе юбочки ей как раз. До свидания, еще раз от всего сердца спасибо за мужски-молниеносную помощь (№! старинных времен-мужски!) Буду ждать Вашего окли ка, а — паче чаяния уедете раньше среды—добрый путь. Сердечный при вет А<лександру> Яковлевичу). МЦ. 25 Meudon (S. et О.) 2> Avenue Jeanne d'Arc 25-го февраля 1928 г. Дорогая Саломея, сгораю от самой черной зависти, но у нас тоже весна,—обскакавшая себя на месяц! Погода трогательна донельзя, уже не сидится, а идти некуда, потому что парк знаю наизусть, а в лесу хулиганы. Виделась с П<утер)маном, дела неплохи, есть надежда на выход книги в марте. Огромное спасибо за чудо десяти билетов, мною пока продано три. Остальные (адресаты) молчат. Есть надежда еще на под писчиков в России. Да! В Печати и Рев<олюции) огромная статья об «эмигрантских писателях», больше всего о Бунине и обо мне1. № у меня есть, приедете покажу. Кое в чем упреки—мне—правильны, но не так направлены. Я бы упрекнула себя лучше. (Говорю о малоумии,—Вы ведь читали отчет?)2 Дорогая Саломея, огромная просьба, я бы очень хотела устроить Алю в студию Шухаева3, но он берет 200 фр<анков> в месяц, а мне и 100 невозможно. Нельзя ли было бы бесплатно, тем более, что она, по обстоятельствам нашей жизни, могла бы ездить только через день, в послеобеденные часы. (У Шухаева от 9 ч. до 4 ч.) С. Н. Андрониковой-Гальперн 113 Она очень способна, с осени учится во франц<узской> школе рисова ния, но—безнадежной, как большинство таких школ. Вы настолько знаете меня, что не заподозрите ни в материнском преувеличении дан ных, ни в материнской же излишней требовательности к школе. Про сто— Аля очень способна, а школа «pour dames et demoiselles», ерунда, жалко моего времени, которое на это уходит (с 12 ч. до 6 ч., в эти дни, пасу Мура и ничего своего не делаю). Подумайте. И если что-нибудь возможно— сделайте. Я знаю двух учеников этой Студии, оба они меньше одарены чем Аля. Н о—платеже способны. И мне обидно. Как лучше—написать ему (Вам) или отложить до Вашего приезда? Вам виднее. Пишу русскую вещь, начатую еще в России. Хорошая вещь. Замечаю, чго весь русский словарь во мне, что источник его—я, т. е. изнутри бьет. Целую Вас, поправляйтесь, бегство у таких как Вы—победа. МЦ. 26 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 14-го марта 1928 г. Дорогая Саломея! Где Вы и что Вы? (Où suis-je? Que vois-je?) Если Вы целы и нев редимы, зримы и видимы, назначьте мне какой-нибудь день (вечер) в начале следующей недели (начиная с понедельника), захвачу Федру, если захочется почитаем, можно ведь не всё. Сейчас читаю Пруста, с первой книги, (Swann)1, читаю легко, как себя и все думаю: у него всё есть, чего у него нет?? Итак, жду оклика, а пока целую Вас. МЦ . P. S. Хорошо бы по поводу Федры вытянуть моего дорогого издателя и совместно—бархатными лапами— на него напасть2. 27 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 10-го мая 1928 г. Дорогая Саломея, Почему мы с Вами так долго не видимся? Теряюсь в догадках. Может быть Вы обиделись на мое внезапное исчезновение из поля Нашего зрения на Евразийцах? Дело было не во мне, С<ергей> Я<ковлевич> внезапно меня увел,—ему нужно было исчезнуть незаметно и безвозвратно. Я не успела опомниться, как уже оказалась на улице. «Для дам и барышень» (фр.). «Где я? Что я вижу?» (фр.) 114 Марина Цветаева. ПИСЬМА Можно попросить Вас об очередном иждивении? Когда увидимся? Хочу прочесть Вам Красного бычка. (замогильным, нет—заупокойным голосом:)—Что Путерман?? Целую Вас. МЦ . 28 Meudon (S. et О.) 2 > Avenue Jeanne d'Arc 27-го мая 1928 г. Дорогая Саломея, Разлетелась к Вам и ...Madame est partie. Почему не окликнули? Праздный вопрос и еще более праздный укор. Милая Саломея, быка за рога, посылаю Вам 10 билетов на мой вечер 17-го июня с докладом обо мне1 (достаточно странно?)—угадайте кого?—похитителя Фернандэза2: Слонима. Слоним будет читать, а я бу ду молчать, потом я буду читать, а Слоним молчать (ему труднее, чем мне!) Постарайтесь распространить в Лондоне, докажите пострадавшим, что они, в конце концов, в выигрыше: билет есть, а идти не только не надо: НЕВОЗМОЖНО. За билет берите сколько заблагорассудится,—т. е. не меньше чем дадут. Этот вечер—вся моя надежда на лето. Опишите положение, т. е. ОСВЕЖИТЕ скарлатину (из-за которой мы в прошлом году прогадали море),—кроме того у Мура уже 7 мес<яцев> бронхит, не сдвигающийся с места несмотря на жару, мне необходимо его увезти. С<ергей> Я<ковлевич> недавно был у Алексинского3: резать-не резать, но всяче ские недуги, режим, а главное—отдых. В Медоне его быть не может. Настоящее письмо напишу Вам на днях, бумага не терпит иных сожительств. Целую Вас, буду рада, если напишете. МЦ 29 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 7-го июня 1928 г. Дорогая Саломея, очень обрадовалась Вашему письму, я по Вас соскучилась. Обескураживает отсутствие прямого адреса (Ваша прислу га мне давала, но что-то странное, вроде: Лондон—Саломея!) не верю в достоверность Мирского, на которого пишу,—когда у меня с челове ком кончается, кончается человек, следовательно и дом, где он живет, а уж во всяком случае номер,—нет! только номер остается, как в царстве будущего (О или О bis!) С вечером у меня очень плохо: никто не берет. Цветник отказов, храню. Одни (Т. Л. Сухотина1, жена Эренбурга , значит: однг!) не ви Мадам ушла (фр.). С. Н. АндрониговоЙ-Гальперн 115 даются с русской эмиграцией (чем французы-туземцы хуже?— для вечера! а налетчики-американцы??) другие издержали весь свой запас дружествен ной действенности на недавний вечер Ремизова3, — вообще вечеров, Сало мея!—вот 13-го вечер Рощина (писателя, читали? я нет) и с какой програм мой: Рощина-Инсарова, Кошиц, Дон-Аминадо, еще кто-то—не то что НАШ тощий Слоним! Г<оспо>жа Фундаминская (Амалия? какая жуть!)5 по всем отзывам могущая взять 20—и по —100! (ни секунды не верила!) взяла, на всякий случай, 4 по 25. Единственно неунывающие—Прокофьевы, у них, должно быть, какое-нибудь слово. А С<ув>чинский, знающий всех музыкантов и не давший мне ни одного! Друг тот кто делает—согласны? Все иное я называю слизанием сливок (кошки). И кончится все, согласно прошлогодней поговорке Мура—его первой фразе—«Народу масса, денег мало»,—видите, не всегда рифмуют МАССА и КАССА. — Рада, что рады книжке6. Я ее еще не читала, наверное никогда и не прочту в страхе заведомых опечаток. Милая Саломея, мне билеты важнее чем подписки, с книги я все равно никогда ничего не получу, горестно уверена. С П<утер>маном мы встретились средне: я ему сказала, что Поволоцкий7 жулик, а оказался его друг. Сначала мы оба злились и надписывали, нет! он взрезал (страницы, как животы) я же: № 1, № 2, № 3—Марина Цветаева Марина Цветаева Марина Цветаева8— до полного одуре ния— потом отходили и пили чай. Все это на фоне огромной безмолвной Али, весьма напоминавшей полежаевских «молодцов»’ . П<уте>рман даже, не без робости: «А дочка у Вас атлетического сложения», на что я: «Да и я ничего». (Тут-то он и дал чаю.) До свидания, милая Саломея, обрываю из-за билетных дел-опять к кому-то идти, кого-то улещать. Мне очень жалко, что П<утер>ман Вам послал книжку без надписи, но тогда, у него, я бы двух слов не выжала. Хотите—пусть эта пойдет А<лександру> Яковлевичу>, а я Вам дам другую? МЦ . Спасибо Мирскому за чек. Пусть, когда поедет (он ведь собирается в Париж?) захватит книгу, я ему надпишу10. Деньги пока не высылайте, буду тратить «мирские», а Ваши пойдут на терм (1-го июля). 30 Дорогая Саломея? Вопросительный знак (случайный) относится к: почему не были на вечере? Сидели потом всей компанией: Мирский, Сувчинский, еще разные, и вспоминали Вас. Мирский был ЧУДНЫЙ. Милая Саломея, если возможно, пришлите иждивение, а то придется грабить тощую вечеровую кассу. Мне не повезло: вчера и единственный) спектакль Антония1, и половина моей публики ушла туда. Марина Цветаева. ПИСЬМА 116 Целую Вас, когда увидимся? Пока занята только в среду. МЦ . 18-го июня 1928 г. 31 29-го июня 1928 г. Дорогая Саломея, Спасибо за иждивение и не считайте меня невежей, после вечера столько дел, еще больше, чем до. Мечемся по всей карте в поисках 2 pièces et cuisine на фоне моря,—занятье гиблое, вечер дал гроши, а ради отъезда все и делалось. Надеюсь уехать в конце следующей недели (С<ергей) Я<ковлевич> на днях едет вперед, искать), непременно забегу проститься—на счастье. Предстоят все предотъездные хлопоты, голова кругом идет. Напишите словечко, в какие часы Вас легче застать—принципиально. Лучше не вечером, вечера уходят на переписку и правку Федры, к<отор)ую долж на сдать на самых днях в надежде на недоданные 300 фр<анков> (ТОРГУЮТСЯ, НЕГОДЯИ! Здесь 1 фр<анк> строка, в России РУБЛЬ!) Целую Вас и жду весточки. МЦ . 32 i l -го июля 1928 г. Дорогая Саломея! Второй день как приехали1. Чудная природа: для меня—рощи, для остальных море (вода грязная и холодная, купаюсь с содроганием), чудная погода, но дача—сезон—2 тыс<ячи>, по со седству такие же—3 1/2 и 4, нам еще «повезло». (По-моему, такая прелесть как лето и такая радость как дом (все с ним связанное) должны быть даром, а?) Поэтому, если можно, пришлите иждивение, не хочется сразу откры вать счет в лавке, нас не знают. Слава Богу, и квартира и обратный проезд оплачены, нужно только на жизнь. Простите за такое короткое и скучное письмо, обживусь— напишу как следует. Пишите об Ирине и о себе. Целую Вас. МЦ 33 Pontaittac, prés Royan Charente Inférieur} Villa Jacqueline 20-го августа 1928 г. Дорогая Саломея, все ждала от Вас весточки,—где Вы и что Вы, а, главное, что с Ириной? Я Вам писала последняя. У нас начался разъезд, -8 -го уехал С<ергей> Я<ковлевич>, вчера С<ув)чинский и Алексеев, днем раньше—Карсавины1. Но не-евразийцев здесь еще гибель, у русских по летам таинственная тяга друг к другу. 2 комнат и кухни (фр.). С Н. Лндрониковой-Гальперн 117 Милая Саломея, мне очень тяжело напоминать Вам, особенно сейчас, когда у Вас такая забота»—откладывала со дня на день н занимала у знакомых—нельзя ли было бы получить август<овское> иждивение? 28-го уезжает В. А. С<ув>чинская (при встрече много об этой странной паре расскажу) я ей кругом должна, хотелось бы отдать, и, вообще, не на что жить,—здесь очень дорого, в Париже держишься дешевкой, т. е. разностью качества и цен тех же предметов (можно за 1 фр<анк), можно за 10 фр<анков»,—здесь все за 10 фр<анков). Карсавины, сняв на 3 мес<яца>, просуществовали месяц. Если бы не дороговизна, здесь очень хорошо. Чудесные окрестнос ти,—огромный сосновый приокеанский лес, на десятки верст, деревеньки со старыми церквами, кроты (не люблю!) Сам Понтайяк—суша, жив только пляжем. Пробуду здесь с детьми до конца сентября, радуюсь тишине. Очень жду от Вас вестей, заходил ли к Вам С<ергей> Я<ковлевич>, м. б. в первые дни не успел,—за его отсутствие скопилось множество дел по из<дательст>ву,—евразийский верблюд. (Кажется, будет редактиро вать евраз<ийскую> газету2, но м. б. это секрет.) Целую Вас нежно, простите за просьбу, пишите. МЦ . Посылаю заказным, чтобы во всяком случае переслали. 34 Понтайяк, 1-го сентября 1928 г. Дорогая Саломея! Слава Богу, что тиф, а не что-нибудь дру гое, — дико звучит, но т а к. Но какое у Вас ужасное лето. И как все вокруг беспомощны сделать его иным. Пишу Вам так редко не из равнодушия, а —стыда; точнее—несоответ ствия того, чем живу я, и того, чем живете Вы,—все равно, что больному о чудной погоде, Вы же сейчас хуже, чем больной. Надеюсь, что послед нее все-таки относится к прошлому, что Ирине с каждым днем лучше, следовательно и Вам. Когда Вам опять будет дело до всего и всех, напишите, расскажу Вам много развлекательного. (Кто жаднее больного на новости, когда дело пошло на поправку? Удесятеренная жизнь. Так будет и с Вами!) А пока—сердечное спасиоо за быстрый отклик с иждивением, мне даже стыдно благодарить. Мы остаемся здесь до конца сентября, очень рада буду, если, отойдя, напишете. Целую Вас нежно. Привет А<лександру> Я<ковлевичу>, если с Вами. МЦ . Pontailîac, Charente lnfer(ieur> Villa Jacqueline. 35 Pontailîac» Charente Inférieur) Villa Jacqueline. 17-го сентября 1928 г. Дорогая Саломея, можно Вас попросить об иждивении? 25-го мы уезжаем, и предстоят платежи. Марина Цветаева. ПИСЬМА 118 Наш отъезд—последний, н нас ннгго не провожает. Провожали н проводили всех. В Руаян я больше никогда не вернусь, когда возвращаются—вещи двоятся. Кроме того, Руаян для меня кусок жизни, а не город. От сюда —невозвратность. Хорошее лето, без событий, одна природа. Я бы долго могла так жить, если бы не, с половины лета, угроза отъезда. А отъезд для меня—помимо лирики—сломанные или испорченные за лето вещи, страх очной с ними—хозяйка, счеты, подсчеты, увязка, отправка,— БОЮСЬ И НИ О ЧЕМ другом НЕ ДУМАЮ, вот уже две недели. Я страшный трус, Саломея. Напишите мне словечко о своей жизни, давно не писали. Встала ли Ирина? Скоро увидимся, мне здесь всего 8 дней. Пишу во втором ночи, целый день снимала и печатала, только что—проявляла, много хороших снимков, покажу. Целую Вас МЦ . 36 Понтайяк, 23-го сент ября) 1928 г., воскресенье. Дорогая Саломея, выезжаем 26-го, в среду, вечером с огромным трудом достали плацкарт, откладывать невозможно. (Поезда идут пере груженные.) Очень прошу Вас перевести мне деньги телеграфом, чтобы получить 25-го—хотя бы вечером. На имеющиеся у меня 100 фр<анков> никак не выехать, одна доставка багажа в Ройян—30 фр<анков> (осел), и еще починка мебели, и возмещение битой посуды,—а главное счет в лавке (последние 10 дней живем в кредит). Очень прошу Вас и прислать и простить. Целую Вас. МЦ 37 Дорогая Саломея, сердечное спасибо, пишу в самую уборку и ук ладку. Отъезд послезавтра, никакой лирики, сплошные тарелки и каст рюльки. Целую Вас, до скорого свиданья, простите за бомбардировку. Бом бардировал —страх. МЦ 25-го сент(ября> 1928 г. 38 Медон, 9-го Октября 1928 г. Дорогая Саломея, пишу Вам в постели, после второй прививки пропидонта (?) от которого— честное слово!— чуть было не отправилась на тот свет: сердце совсем пропало, обморок за обмороком, к счастью (или к несчастью) доктор оказался под рукой и вспрыснул камфору. Это Правильно: Руайян. См. здесь и далее. С. Н. Айдронижовой-Гальперн 119 было третьего дня, сейчас я уже обошлась» хотя очень болит нога (отравленная) и жар. Говорят» что все это в порядке вещей. Теперь я немножко знаю» как умирают, т. е. перестают быть, т. е. первую часть смерти,— если есть вторая (быть начинают). После 3-ей прививки м. б. узнаю и вторую. А в общем буду у Вас дней через 10, очень по Вас соскучилась. Целую Вас. МЦ. 39 Дорогая Саломея, все еще никак не могу попасть к Вам, после вспрыскиванья хромаю и с трудом дохожу до ближней лавки. Бели не трудно, пришлите мне иждивение, очень нужно. Дошла ли до Вас моя весточка из кровати? Напишите мне о себе. Слышала от В. А. С<ув>чинской (уехала в Лондон) что Ирине лучше, радуюсь за Вас. Целую Вас и скоро надеюсь увидеть. МЦ . Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’ Arc 16-го Октября 1928 г. 40 Дорогая Саломея! Я, неблагодарная свинья, до сих пор не поблагода рила Вас за иждивение. Мне даже стыдно показаться Вам на глаза. Не будь это, я бы давно была у Вас, Позовите меня, пожалуйста. Свободна со среды, когда хотите. Перешлите, пожалуйста, прилагаемый листок Путерману—если еще жив. Прочтите, пожалуйста. Безнадежное пред приятие? Целую Вас и жду приглашения. Принесу с собой летние снимки, есть веселые. МЦ . Meudon (S. et О.) 2, Av(enue) Jeanne d ’ Arc 28-го Окт(ября) 1928 г., воскресенье. 4\ Дорогая Саломея, очень, очень, очень нужно иждивение, пришлите что можете и позовите меня в гости. Целую Вас. МЦ . Медон, 19-го ноября 1928 г. 42 Meudon (S . et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 17-го декабря 1928 г. Дорогая Саломея! Можно Вас попросить об иждивении? Очень нужно. Марина Цветаева. ПИСЬМА 120 Все собиралась узнать о Вашем здоровье и делах,—в последний раз я Вас видела лежащей. Сейчас в Париже Мирский,—не хотите ли встретиться втроем? Я бы приехала. Вторник и среда у меня заняты, остальное пока свободно. Жду весточки и целую Вас. МЦ . 43 Дорогая Саломея! Огромное спасибо за иждивение. Сейчас у меня в доме лазарет: Мур лежит, С<ергей> Я<ковлевич> лежит— грипп. Мы с Алей ухаживаем. Вчера видела Мирского,—он никуда не едет, очень добрый и веселый. Очень хочу Вас повидать» с Мирским или нет—равно. Захвачу новые стихи. Целую Вас. А/. 22-го дек(абря> 2928 г. 44 Meudon (S. et О.) 2, Av(eni4e} Jeanne d'Arc 21-го яш(аряу 2929 г. С Новым Годом, дорогая Саломея. Почему мы с Вами не видимся? Где Вы и что с Вами? МЦ 45 Meudon (S. et О.) 2, Av(enue) Jeanne d'Arc г., (22-го) янв(аря> 1929 понед(елъник>1. Дорогая Саломея, У нас тоже беды,—только что закончился Муркин грипп (с бронхи том месяц), как у С<ергея> Я<ковлевича> резкий припадок печени, с ослаблением сердца. Пролежал неделю, сейчас бродит как тень. Множество евраз<ийских> неприятностей, о которых Вы наверное уже знаете2 (между прочим, Алексеев—подлец, м. б. Вы тоже уже знали?) Целую Вас и очень хочу повидаться,— только не торопитесь, зовите, когда удобно. Спасибо за иждивение. До свидания. МЦ . 46 Meudon (S. et О.) 2, Av(enue> Jeanne d'Arc 19-го февраля 1929 г. Дорогая Саломея! Можно Вас попросить об иждивении? Мороз пожрал все наши ресурсы, внезапно замерзли все вагоны с дешевым С Н. Андрониковой-Гальперн 121 углем, пришлось топить англ<ийским) коксом, т. е. в двудорога. Хожу в огромных черных чешских башмаках и —с добрую овчину толщи ною—черных и чешских также—чулках, всем и себе на удивление. С но гами своими незнакома, так и держусь. (А другие знакомятся—и с любо пытством!) — Закончила перевод писем Рильке, написала вступление1, прочтете в февр<альском> № «Воли России». Пишу дальше Гончарову2, получа ется целая книга. Когда повидаемся? Вы меня совсем разлюбили. А все-таки целую Вас. МЦ. 47 Дорогая Саломея, Мое письмо, очевидно, пропало, я Вас просила об иждивении,—очень нужно, задолжали кругом. Я уж думала, что А<лександр> Я<ковлевич> уехал в Адглию, но вчера от М<ирского> звонили, оказывается—здесь. Совестно за напоминание, но совсем негде взять. Целую Вас. МЦ. Meudon (S. et О.) 2, A v(enue} Jeanne d’Arc 26-го февр(аляУ 1929 г. 48 Meudon (S. et О.) 2t Av(enue) Jeanne d ’Arc 12-го мая 1929 г. Христос Воскресе, дорогая Саломея! 25-го мой вечер, посылаю Вам 10 билетов с горячей просьбой по возможности распространить1. На вечере буду читать отрывки из Пере копа—большой поэмы, которую сейчас пишу. Когда увидимся? Целую Вас. 49 Meudon (S. et О.) 2, Av^enue} Jeanne d ’Arc 28-го мая 1929 г. Дорогая Саломея! Сначала деловое: деньги С<ергею> Я<ковлевичу> за Евразию переданы и с благодарностью получены. Федоров Вам высылается1. Теперь основное: вчера в гостях у Манциарли2 (восемь тузем цев,—один метэк3: я, а м. б. и не восемь, а восемнадцать)—разговор о снобизме, попытка определить. Я вспомнила {статьи> и Тэффи— В копии неразборчиво. — Сост. Марина Цветаева. ПИСЬМА 122 о снобизме и подумала, что одно из свойств сноба— короткое дыхание, просто—отсутствие легких, вместо них—полумесяц, причем сверху, а ни за вообще нет: глухо. Без длительности звука. Будь Вы снобом, Вы бы давно устали участвовать и сочувствовать (участие и сочувствие— в глубину, а весь сноб на верхах: отсюда его вечный восторг: астматиков). И —помимо рассуждений—я бесконечно тронута длительностью Ва шего {сочувствия?): persévérance—по-русски нет. — Скучно с французами! А м. б .— с литературными французами!4 Да еще с парижскими! Будь я французом, я бы ставку поставила на бретонского мужика.—Разговоры о Бальзаке, о Прусте, Флобере. Все знают, все понимают и ничего не могут (последний смогший—и изне могший—Пруст), Видела американскую дочь, в красном, молчала. М ать—ку-уда!5 — Вечер, по-моему, прошел отлично6. Пока, с уплатой зала и объяв лений, чистых почти (неразбУ тысячи. Я очень довольна, столько не ждала и есть еще с десяток 25-фр<анко)вых надежд. Думаю ехать в окрестности <Парижа?), но до этого хочу сводить С<ергея> Я<ковлевича> к врачу, не знаю, что с ним,—м. б. предпишет Vichy, тогда будем жить в какой-нибудь деревне около, если таковые имеются. Как только выяснится—напишу. Получила самое трогательное письмо от Св<ятополк)-М<ирского>. Скажите ему, что, во имя его, Врангеля7 все-таки не читала (а хоро ший!!!) Целую Вас нежно. Сердечный привет Александру) Яковлевичу). Пишите. МЦ. 50 Meudon (S. et О.) 2, А\(епиеУ Jeanne d ’Arc I I -го июня Î929 г. Дорогая Саломея! Не люблю закрыток, но сейчас под рукой нет ни бумаги, ни конвертов, а хочется написать с утра. Приехал Мирский. Приехал Карсавин. Последний на днях справ ляет серебряную свадьбу. Газета стала выходить раз в две неде ли1, и С<ергей> Я<ковлевич> чуть-чуть поправился. Мы еще никуда не едем,—есть предложение из-под Гренобля. Пустой дом в лесу за 100 фр<анков> в месяц, в получасе от всякого жилья, глубоко-одино кий, очевидно проклятый какой-то, ибо даже хозяин не живет. Мрачно и —невозможно: есть погреба и амбары, но нет стульев, не го воря уже о кроватях. Покупать негде, а я без папирос бешусь. А лечим пока что— на вечеровые деньги— с Алей... зубы. Холод и дожди тоже не располагают к отдыху. Была на Дягилеве, в Блудном сыне несколько умных жестов2, напо минающих стихи (мне—мои же): превращение плаща в парус3 и этим—бражников в гребцов. Упорство, постоянство (фр.). С. Н. Авдрониховод-Гальперн ______ 123 — Куда из Лондона? Сообщите мне, пожалуйста, адрес Ани Калин4, хочется ей написать. Целую нежно. Иждивению, как всегда, буду рада. Привет А<лександру> Яковлевичу). МЦ . (Приписка на полях:} 4 книги Федорова с неделю тому назад высланы по парижскому адр<есу>—получили ли?5 51 Meudon (S. et О.) 29-го июня Î929 г., суббота. Дорогая Саломея, спасибо и простите; деньги я конечно получила, но не знала, куда Вам писать, ибо Вы ехали в Голландию, страну для меня баснословную, в которой я совершенно не мыслю знакомого человека. Очень рада, что Вы опять в досягаемости: в Париже. На этой неделе я занята в понед<елышк) и четверг, остальное пока свободно. Очень хочу Вас повидать и жду весточки. Целую Вас. МЦ . 52 Meudon (S. et О.) 2, Av(enue} Jeanne d ’Arc 15-го июля 1929 г. Дорогая Саломея! Мне приходится опять просить Вас об иждивении («точно это было вчера»...) Деньги с вечера у меня есть, но конверт с некоторых пор заклеен (au bon moment!) ибо надежда на поездку в горы еще не оставлена1. (Место дешевое, но дома пусты, без ниче го, —вот и колеблюсь.) Дошло ли до Вас мое последнее письмецо, уже на парижский адр<ес> и почему молчите? Очень хотелось бы повидаться, но сомневаюсь, что Вы в городе. Целую Вас. МЦ Саломея! Бели Вы в городе, не могли бы Вы—если найдете это нужным—встретить меня с Вырубовым?2 Я сейчас собираю материал «для одной большой вещи3—мне нужно все знать о Государыне А л е к сандре) Ф<едоровне>—м. б. он может указать мне иностранные источ ники, к<отор)ых я не знаю, м. б. живо что-нибудь из устных рассказов Вырубовой . М. б. я ошибаюсь и он совсем далек? Но тогда—обществен ные настроения тех дней (коронация, Ходынка, японская война)—он ведь уже был взрослым? (я росла за границей и японскую войну помню in немецкой школы: не то.)—Подумайте, —А если его в городе нет, м. б. дадите мне его адр<ес)? Простите за хлопоты. Кто еще может знать? (О молодой Государыне). До хорошего момента! (фр.) 124 Марина Цветаева. ПИСЬМА 53 Meudon (S. et О.) Av(enue} Jeanne dArc 2, г. 20-го а вг(уст а ) 1929 Дорогая Саломея! Я никуда не уехала; но удалось Алю отправить в Бретань на несколько недель, в чудное место с настоящим морем и жителями. (Это мне почему-то напомнило поэтессу Марью Шкапскую1, которая приехав в Берлин, все стонала—«Нужно ходить как мать-природа» и не выходила от Вертхейма. Эту же М. Шкапскую один мой знакомый, не зная ни кто ни что, принял за акушерку3.) С<ергей> Я<ковлевич> ездил в Бельгию по евраз<ийским> делам и в очаровании от страны. Был на Ватерлоо4. Сейчас он болен (очередная печень), болен и Мур—что-то в легком, лежит в компрессах и горчичниках, простудил ся неизвестно как. Докторша нашла у него послескарлатинный шумок в сердце, кроме того советует вырезать аденоиды. Я вся в этих заботах, с Алиного отъезда (2 недели) просто не раскрыла тетради, которую уже заплел паук. До Муркиной болезни непрерывно с ним гуляла, а в лесу да еще с ним—какое писанье! Прочла весь имеющийся материал о Царице, заполучила и одну неизданную, очень интересную запись—офицера, лежавшего у нее в ла зарете5. Прочла—довольно скучную—книгу Белецкого о Распутине с очень любопытным приложением записи о нем Илиодора, еще в 1912 г. («Гриша»,— м. б. знаете? Распутин, так сказать, mise à nu)6. Прочла и «Im Westen nichts neues», любопытная параллель с «Бра вым солдатом Швейком»—(Хашека)—к<оторо>го, конечно, знаете? В обеих книгах явный пересол, вредящий доверию и —впечатлению. Не удивляйтесь, что я это говорю: люблю пересол в чувствах, никогда— в фактах. (Каждое чувство—само по себе—пересол, однозначащее.) Не всякий офицер негодяй и не всякий священник безбожник,—это— Хашеку. Не всех убивают, да еще по два раза,—это—Ремарку. (Rehmark? тогда—немец. A —Remark?—читала по-французски.)7 Да, чтобы не забыть: деньги за Федорова в из<дательст>ве с благо дарностью получены. (А старая Кускова взбесилась и пишет, что у евразийцев принято убивать предков. Прочтите ответ в ближайшей ^субботней) «Эмигрантике», принадлежит перу С<ергея> Я ковлевича) .) <...> С<ергей> Я<ковлевич> пролежал три дня, вчера потащился в Кламар и еле дошел—так ослаб от боли и диеты. Великомученик Евразийства. Сувчинский где-то на море (или в горах), В<ера> А лексан дровна) служит, никого не видаю, п. ч. все разъехались, кроме того— Али нет, и привязана к дому—или Медону, что то же. Лето у нас прошло, все улицы в желтых струйках, люблю осень. До свидания! Горы люблю больше всего: всей нелюбовью к морю (лежачему) и целиком понимаю Ваше восхищение (№! —от земли!) Целую Вас. Привет А<лександру> Яковлевичу). Пишите. МЦ. Здесь: в обнаженном виде (фр.). «На Западном фронте без перемен» (нем.). С Н. Андрониковой-Гальперн 125 54 Дорогая Саломея! Где Вы и что Вы? Писала Вам в Швейцарию, но безответно. Пишу Вам в торжественный для меня день—Алиного шестнадцатилетия. Ее шестнадцать лет+ не-совсем-восемнадцать тог дашних моих—считайте!1 Аля только что вернулась из Бретани, а я никуда не уезжала. Целую Вас н жду весточки. МЦ . 5/ 18-го сент ября) 1929 г. Медон. 55 Meudon (S. et О.) 2, A venue} Jeanne dArc 19-го сент ября} 1929 г. Дорогая Саломея! Наши письма скрестились. Очень рада повидаться, позовите меня с С<ергеем> Я ковлевичем )— есть грустные новости1— лучше вечерком. Аля вернулась из Бретани, и теперь мне свободнее. Спасибо за посылку иждивения. Целую Вас и жду. МЦ . 56 Брюссель, 21-го Октября 1929 г. Дорогая Саломея! Я собака,— до сих пор Вас не поблагодарила. Брюсселем очарована1: не автомобили, а ползуны, ждут пока решусь и не решаются—пока не решусь. Была на Ватерлоо,—ныне поле репы. Вечер прошел средне, даже в убыток, но много милых знакомых, и о поездке не жалею. Колония здесь совсем другая, глубоко-провинциальная, с человеческим примитивом, что так люблю. Скоро увидимся. Целую Вас. МЦ 57 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 7-го ноября 1929 г. Дорогая Саломея! Приехала, благополучно прогорев на брюссельском вечере, т. е. оплатив из него, кроме расходов по залу и пр., один конец дороги. Могло быть хуже. Очень хочу Вас повидать, есть слухи, что Вы в Лондоне, но я верю только Вашему почерку. До свидания! Отзовитесь. Целую Вас. МЦ . 126 Марина Цветаева. ПИСЬМА 58 Дорогая Саломея! Простите, что так долго не подавала голосу и даже не поблагодарила Вас за последнее иждивение,—Вы м. б. слыша ли уже от Д<митрия> П<етровича> о болезни С<ергея> Яковлевича)? Хотелось что-то выяснить, началось хождение по врачам,—всякий свое (диагноз и рецепты), но все одно: немедленно уезжать. Место найдено: пансион в Савойе, 1600 метр<ов> высоты—не доезжая до Chamonix. Кажется на днях едет. Давайте повидаемся на следующей неделе, напишите мне. Пока целую Вас н еще раз прошу простить. МЦ . Медон, I l -го дек(абря> 1929 г. — !!! Фернандэз1 у меня, с собственноручным письмом Слонима, к<оторо>го кстати сейчас режут (аппендицит). 59 Медон, 20-го янв(аря) 1930 г. С —все еще Новым Годом, дорогая Саломея! Очень хочу повидаться, но не знаю, в Париже ли Вы. Напишите мне словечко. От С< ергея) Яковлевича) хорошие вести: за 3 недели приба вил 4 кило, по-моему хорошо. Итак жду Ваших новостей и вестей. МЦ. 60 Дорогая Саломея! Я все занята красно-крестными хлопотами для стипендии С<ергея> Я<ковлевича>— чудно поправляется, а скоро уез жать, нужно продлить, Красный Крест дает, но с условием перевести его в настоящую (т. е. ужасную) 30-франковую франц<узскую> санато рию,—отвоевываю деньги на ту, где он сейчас, не знаю что выйдет, уж очень старорежимны, циркулярны —и все, что отсюда следует— люди. Концы дальние, возвращаюсь в запущенный дом, Але некогда —учит ся—и т. д. Очень попрошу Вас, если можно, выслать иждивение,—новая беда: Але 16 л<ет> 5 мес<яцев>х, т. е. 17 мес<яцев> штрафу за неимеющуюся carte d’identité, —боюсь приступить, а комиссар новый и свире пый—прежнего, милого за взятки убрали. Очень хочу повидаться. Да! не придете ли 25-го во вторник на франко-русское собеседование о Прусте: Вышеславцев и не знаю кто2—5, Rue Las-Cases—Musée Social, нач<ало> в 9 ч. Зайцев3 напр<имер>,—о Прусте: интересно! До свидания, привет, как Вы живы? МЦ Meudon (S . et О.) 2, Av(enue} Jeanne d'Arc 20-го февр(аляу 1930 г. См. перевод на с. 13. С И. Андрониковой-Гальперн 127 61 3-го марта <1930У1, понедельнику Дорогая Саломея! < ...) не могли бы ли Вы на следующей неделе в любой вечер кроме четверга позвать меня с Дю-Боссом2, мне это до зарезу нужно из-за Молодца, которого сейчас перевожу— стихами, на песенный лад, для Гончаровских иллюстраций, уже конченных3. С Дю-Боссом я раз виделась у Шестова, и он меня помнит,—часто спрашивает обо мне у Извольской. Позвать к себе не решаюсь—очень уж беспорядочно, да и Мур не даст поговорить. Говорю не о текущей, а о следующей неделе. Днем не могу из-за Алиных занятий. Целую Вас, еще раз спасибо. 62 Медон, 19-го марта 1930 г. Дорогая Саломея! Спасибо за предложение того поэта1, но хочу сначала начисто сделать хотя бы треть. Стихосложение усвоила в про цессе работы, помог конечно слух. Вещь идет хорошо, могла бы сейчас написать теорию стихотворного перевода, сводящуюся к транспозиции, перемене тональности при сохранении основы. Не только другими сло вами, но другими образами. Словом, вещь на другом языке нужно писать заново. Что и делаю. Что взять на себя может только автор. Видели ли Числа?2 Даю во II № стих Нереида, можете прочесть его у Д<митрия> П<етровича>, как-то посылала. М. б. не возьмут из-за строк3: Черноморских чубов: «Братцы, голые топай!» Голым в хлябь и в любовь— Как бойцы Перекопа— В бой. Матросских сосков Рябь... —«Товарищ, живи!»... В пулю—шлем, в бурю—кров, — Вечный третий в любви. (Это припев. Началось с купального костюма: третьего в любви с морем. Оцените, Саломея, тему: море, купанье. Хорош а-купаль щица! Скоро, очевидно, буду петь пароход и авион.) Что еще Вам рассказать? Время измеряю продвижением «Молодца». Много дома из-за Алиных лекций и музеев. Единственный отвод ду ши—кинематограф, смотрела чудный фильм с Вернером Крауссом в ро ли Наполеона на Св<ятой> Елене4. Неприятна только первая секунда: неузнавание (слишком хорошо знаем то лицо, сто лет назад!), потом свыкаемся, принимаем. Сувчинских видаю редко: он, как «la cigale oyant chanté»5—поет и вроде как голодает, кормится у матери В<еры> А<лександровны>, Цикада, пропев (фр.). 128 Марина Цветаева. ПИСЬМА денег ни копейки. В<ера> А<лексаидровна> где-то чему-то учится. Все евразийцы служат, из<дательст>во пусто. От С<ергея> Яковлевича) более или менее хорошие вести. Удалось устроить ему стипендию Кр<асного> Креста (около 3-х мес<яцев> ходи ла! с наилучшими протекциями)—30 фр<анков> в день, а плата в панси он 45—50, нужно выколачивать остальные, надвигается гроза вечера,— с кем еще не знаю, все имена в Америке. Очень благодарна была бы Вам, милая Саломея, за иждивение, 1-го у меня терм, мой первый без С<ергея> Я ковлевича), к<отор)ый всегда откуда-то как-то добывал. Пишите о себе, каковы дальнейшие планы. Как съездил А<лександр> Я<ковлевич> в Америку и не соблазняет ли Вас? Целую Вас и жду весточки. Еще раз спасибо за поэта. МЦ. Слышу, что Путерман опять оженился,—что это с ним?? 63 Meudon (S. et О.) 2, Av(enue} Jeanne d ’Arc 6-го апреля 1930 г. Дорогая Саломея! Но Вы уже поняли, в чем дело: вот они—10 счетом1—но на этот раз по 50-ти, потому что всякой твари по паре, а есть и единственные. Вечер мой, все это мои бескорыстные участники, но продавать може те как Вам удобнее. Милая Саломея, я Вас еще не поблагодарила за прошлое иждивение, очень замоталась с вечером. Хочу повидаться и рассказать Вам про Тэффи. Целую Вас. МЦ 64 Милая Саломея! Если можно—назначьте мне вечерок поскорее. Пока все свободны кроме среды. А то после вечера ряд свиданий, и я боюсь, что опять вся неделя разойдется. Пока не связываюсь ни с кем. М. б. дадите телеграмму? Просто день, я буду знать, что от Вас. Аля учится, я свободна только вечером. Целую Вас. МЦ Медон, 2-го мая 1930 г., пятница. С. Н. Андрониковой-Гальиерн 129 65 St. Pierre-de-Rumilly ( H (au} te Savoie) Château d’Arcine 19-го июня 1930 г. Дорогая Саломея! Я конечно не в Château—я в дивной Alpenhütte, о которой Гёте пишет в Фаусте—настоящая изба с громадным черда ком, каменной кухней и одной комнатой с жилплощадью во всю нашу медонскую квартиру1. Рядом ручей, с неба потоки дождя, водой хоть залейся: по две грозы в день. Мы последний жилой пункт, выше непродерная щетина елей, за ни ми - отвес скалы. Почты нет и быть не может. От станции 1 1/2 в<ерсты>, от Сережи—3 в<ерсты>, деревня возле станции, горстка домов с боль шой церковью. Я страшно довольна и хочу, как Мур говорит: «сначала жить здесь, а потом—умереть!» (Новооткрытое и уточненное «vivre et mourir»!) С<ереже> лучше, сильно загорел, немного потолстел, ходит, работа ет на огороде, но все еще кашляет. Видимся с ним каждый день, Мур дорогу знает. Мур в полном блаженстве: во дворе молотилка, телега, тут же сеновал, колода от бывш<его> колодца и т. д. Аля еще в Париже, держит экзамены2. Жду весточки о Вас, здоровье, лете, планах, хорошем, плохом. Целую Вас, простите, что не написала раньше—обживалась. С<ергей> Я<ковлевич> очень кланяется. МЦ . 66 St. Pierre-de-Rumilly (H(au)te Savoie) — это адр<ес> С<ергея> Яковлевича), но ( hàteau d’Arcine своего у меня нет, пришлось бы отдельно 2/-so июня 1930 г. нанимать почтальона. Дорогая Саломея! Наши письма встретились. Сердечное спасибо за память и за иждивение. Огорчена Вашим Лондоном —он Вам никогда не впрок. И Париж не впрок, Вам бы нужно жить в С<ен-)Лоране, непосредственно скалой. под Завтра жду Алю, которая только что отлично сдала экз<амен> и Hcole du Louvre, я рада: умеет хотеть. Г<ергей> Я<ковлевич> поправляется (тьфу, тьфу), худ, но уже не « |рашен, и кашель лучше. В замке бываю часто —чудесные хозяева — и остальные пансионеры милые. Замок—баснословный. Но мне лучше и пбс. Свойственнее. 1 Замок (фр.) м Альпийская хижина (нем.). «Жить и умереть!» (фр.) Школа при Лувре (фр.). Us 162 Марина Цветаева. ПИСЬМА 130 Мур здесь совершенно (тьфу, тьфу!) счастлив, в замке барствует, а у меня— дикарствует. Весь день во дворе, в сене, с собакой, палками, досками, строит, роет. Н о—ежедневные дожди и грозы, как-то было три сразу. Нет солн ца— сразу осень, и даже поздняя. Но кажется так везде. Стынет—земля! Целую Вас, куда и когда едете, не забывайте. МЦ . (Приписка на полях:} Сюда в августе собирается Д<митрий> П<етрович>. Не соберетесь ли и Вы? В замке—чудно. Больных (серьезных) нет. 67 Дорогая Саломея! Не писала Вам так долго потому, что болен Мур: свалился в ручей и застудил себе низ живота: расстройство, недержание мочи и, вдобавок, из-за прописанных горячих ванн и ужасной пого ды —простуда. То лежит, то ходит, но что-то не поправляется. Болеет уже около месяца. Погода ужасающая, злостный ноябрь, мы все прос тужены. Льет почти непрерывно, весь день в болоте. Вообще условия и для здорового тяжелы, не то что с больным ребенком: в деревне ничего нет, за всем—вплоть до хлеба—бегать в соседний городок La-Roche (12 килом<етров>—aller-et-retour) кроме того у нас на довольстве Е. А. Извольская, нужно хорошо кормить, т. е. целый день готовить. Из двух примусов один совсем угас, другой непрерывно разряжается нефтя ными фонтанами. С<ергей> Я<ковлевич> помогает, но трудно-за 6 кил<ометров>. Так и живем. Спасибо за иждивение (июньское), к<отор>ое смогла получить толь ко вчера, т. е. около месяца спустя: чек отослали в Париж, а там он куда-то канул, ждала денег 3 недели, вчера наконец дождалась. Если можно, милая Саломея, июльское иждивение пришлите просто перево дом, на Сережино имя, ему от города ближе. По адресу в конце пись ма.—Мгновенно куплю нам с Алей грубые башмаки, по пуду весу каждый, это пока—вся мечта. Нигде еще не была, ни в Aix’e, ни в Chamonix, ни в Annecy, хотя все рядом, нельзя из-за Мура. Простите, милая Саломея, за мрачное письмо, надеюсь Ваше будет веселее. Целую Вас. МЦ. St. Pierre-de-Rumiliy (Haute Savoie) Château d'Arcine 26-го июля 1930 г. 68 Si. Pierre-de-Rumilly (Haute Savoie) Château d’Arcine 15-го авг(уста> 1930 г. Дорогая Саломея! Вы верно не получили моего последнего пись м а—вероятно с парижской квартиры непересланного. Туда и обратно (фр.). С. Н. Лндрониковой-Гальперн 131 В нем я писала о болезни Мура (свалился в ручей и застудил себе низ живота: все последствия) и просила Вас июльское иждивение выслать не чеком, а деньгами, п. ч. с июньским чеком местный банк устроил проволочку в 3 недели—отослал в Париж, тут 14-е июля1— задержка и т. д. И вот—еще ответа нет, хотя писала я Вам около 3-х недель назад. Простите за напоминание, но очень давно сижу без денег, а у С<ергея> Я ковлевича) тоже ничего нет, т. е. минус-имущество, п. ч. Мирский давно перестал доплачивать за санаторию. Платила я —остат ками вечера, теперь все иссякло. Последнее иждивение, полученное, было июньское. С<ергей> Я<ковлевич> поправляется, но дико томится в пансионе. О себе рассказывать нечего: лето неудачное. Целую Вас крепко, простите за скуку, напишите о себе: здоровье и лете. МЦ . 69 {Конец августа 1930У Дорогая Саломея! Огромное спасибо. Пишу поздно ночью, а завтра утром рано надо в соседний городок на рынок—12 кил<ометров> aller et retour, причем retour с пудами: кар тошки, овощей, хлеба, здесь кроме молока и сыра ничего нет. Кончила—минус последние пять страниц, жду франц<узского> текста русской литургии—Молодца, написала ряд стихов к Маяковскому2. Прочла Mireille3 Мистраля и читаю Коринну4. Погода (тьфу, тьфу не сглазить!) последние две недели —блаженная. Мур (еще более тьфу, тьфу!) поправился—и от падения в ручей и от ржавого гвоздя, который пытался согнуть ногой и который, проткнув Iолстую подошву сандалии, прошел ему в ногу. Читать учиться не хочет ни за что, стихи ненавидит.—«<Мама!> Почему Вы сделались ... ну—писательницей (№! слова не слыхал, и зобрел)—а не шофером или чем-нибудь таким?» Аля пишет и вяжет—множество заказов, чудная вязка. Я шью Муру пижамные штаны, в которые свободно влезаю сама. Думаю домой между 1-м и 15-м Октября. А Вы—когда и куда? Целую Вас, надеюсь, что Ваш «зноб» прошел. Еще раз, большое спасибо. МЦ . Да! Главное. Был ДДмитрий) П(етрович) —на два дня — подымался и наш С<ен-)Лоран, мычал, молчал. Хмур, неисповедим. Разговорить невозможно. Должно быть—плохи дела. О С<увчин)ских ни слова. Ворчал, что Вы уехали, не дав адреса. Отсюда—в Гренобль к сестре5. Дальнейших планов никаких. См. перевод на с. 130. 5 Марина Цветаева. ПИСЬМА 132 С<ергей> Я<ковлевич> не толстеет, но чувствует себя хорошо, д<окто)р находит, что ему лучше (легкие), но до полного выздоровления еще далеко. Написал две вещи (проза)—очень хорошие. Вот, пока, и все новости. Напишите, Саломея, как Вы восприняли конец Маяковского? В связи ли, по-Вашему, с той барышней, которой увлекался в последний приезд? Правда ли, что она вышла замуж? И —помимо: какое чувство у Вас от этой смерти, Вы его навер ное знали. Посылаю заказным, думая, что так вернее пересылать. Куда-то заложила письмо с адресом. 70 S t. Pierre-de-Rumilly ( H (au) te Savoie) Château d’A reine—мне 20-го сент ября) 1930 г. Дорогая Саломея! Опять надоедаю Вам просьбой об иждивении (сентябрьском). (Перечла и подумала: а не похоже ли мое «надоедаю» на—помните?—письмо Ремизова к А лександру) Я ковлевичу)—«Зная Ваше доброе сердце»...?!) Дорогая Саломея, зная Ваше доброе сердце, еще просьба, даже две: 9-го окт<ября> (26-го сент<ября> по-старому) мой день рожденья— 36 лет—(недавно Але исполнилось 17), подарите мне по этому почтен ному, чтобы не написать: печальному, случаю две пары шерстяных чулок, обыкновенных, прочных, pour la marche, хорошо бы до 9-го, ибо замерзаю. На 38—39 номер ноги. Это—первая просьба. Вторая же: если у Ирины есть какая-нибудь обувь, ей ненужная, ради Бога—отложите для Али. Горы съели все, т. е. и сандалии и башмаки, а наши дела таковы, что купить невозможно. Аля носит и 38 и 39 и, по желанию, 40-вой, преимущественно же 39-тый. Так что, если что-нибудь освобо дится и еще держится—не отдавайте никому. На ressemellage мы способны. — Кончила Молодца,—последняя чистка. Теперь нужно думать—ку да пристроить. Написала встречу Маяковского с Есениным—(стихи)1. Да! Забавная история: письмо от Оцупа— редактора «Чисел»2— с просьбой о пяти стихотворных автографах для пяти тысячефранковых экземпляров) III книги. Я: «Автографы либо даю, либо продаю, а про даю 100 фр<анков> штука». Ответ: «Числа бедны, большинство сотруд ников работают бесплатно, не говоря уже о редакторах— сло вом, давай даром. ♦ Для ходьбы (фр.). Новую подошву (фр.). ♦ Я: «Бунин, напр<имер) (!), Ремизов, напр{имер) (!!!)...» (примеч. А/. Цветаевой). А Оцуп—нз тщеславия (примеч. М. Цветаевой). С. И. Аидрониковоб-Гальперв 133 Я:—На продажу не дарю,—впрочем—вот вам «Хвала богатым»—хо тите пять раз?! (...И за то, что их в рай не впустят, И за то, что в глаза не смотрят...) Убью на переписку целое утро (40 строк по пяти раз,—итого 200)—хоть бы по франку за строку дали! Но и покушают же «богатые» (Цейтлин, напр<имер>, Амари3: mari de Marie: à Marie. Пущу с собственноручной пометкой. ХВАЛА БОГАТЫМ (предоставленная автором для нумерованного экзем пляра). Чи сел-безвозмездно. Мне—нравится! Но м. б .—откажутся. Тогда пропа ли мои 200 строк и рабочее утро. Где наше ни пропадало! Лист будет вклейкой. Кому не понравится—пусть выдерет. Стипендия С<ергея> Яковлевича) кончилась, хлопочем до 1-го но ября, но надежды мало. Говорила о нем с д<окто)ром «Pour le moment je le trouve mieux, mais l’avenir c'est toujours l’inconnu!»—Знаю. За все лето было три летних недели. Раз ездила в очаровательный Annecy4, здесь дешевое автокарное сообщение, но для меня это то же, что пароход в Англию. Был у нас Мирский—давно уже— два дня— дико-мрачен, и мычливей чем когда-либо. О С<ув)чинских не знаю ничего. Обнимаю Вас, пишите о себе и не вините меня в рёмизовстве. (Приписка на полях:} О Хвале богатым пока молчите: сюрприз! МЦ: 71 Дорогая Саломея! Огромное спасибо. Возопила к Вам по телеграфу из-за необходимосги внезапного отъезда С<ергея) Я ковлевича)— кр<асно-)крестовая стипендия кончилась, а каждый липший день—45 фр<аяков). Мы наверное тоже скоро вернемся—не позже 10-го, очень уж здесь холодно по ночам, утром и вечером (№! А когда—не). Приеду и почитаю Вам Молодца и попрошу совета, что мне с ним делать дальше—разные планы. Целую Вас и горячо благодарю. МЦ. St. Pierre-de-Rumilly (H (au)te Savoie) Château d'Arcine 27-го сент(ября> 1930 г. Муж от Мари: к Мари (игра слов; фр.). В настоящий момент я нахожу, что ему лучше не знать свое будущее! (фр.) 134 Марина Цветаева. ПИСЬМА 72 Медон, 3-го марта J931 г. Дорогая Саломея! Высылаю Вам Новую газету1—увы, без своей статьи, и очевидно без своего сотрудничества впредь. Как поэта мне предпочли—Ладинского, как «статистов» (от «статьи»)—всех. Статья была самая невинная—О новой русской детской книге2. Ни разу слова «советская», и равняла я современную по своему детству, т. е. противуставляла эпоху эпохе. Политики—никакой. Ннно— имела неосторож ность упомянуть и «нашу» (эмигрантскую) детскую литературу, привес ти несколько перлов, вроде: В стране, где жарко греет солнце, В лесу дремучем жил дикарь. Однажды около оконца Нашел он чашку, феи дар. Дикарь не оценил подарка: Неблагодарен был, жесток. И часто чашке было жарко: Вливал в нее он кипяток. А черный мальчик дикаря Всегда свиреп, сердит и зол— Он, ЛОЖКУ БЕДНУЮ МОРЯ, Всегда бросал ее на ПОЛ (№! ударение) и т. д. — Попутные замечания.—Противуставление русской реальности, верней реализма—этой «фантастике» (ахинее!), лже-фантастики тамбов ских «эльфов»—почвенной фантастике народной сказки. И т. д. И —пост-скриптум: «А с новой орфографией, по к<отор)ой напечата ны все эти прекрасные дошкольные книги, советую примириться, ибо: не человек для буквы, а буква для человека, особенно если этот чело век-ребенок». И —пространное послание Слонима: и в России-де есть плохие дет ские книжки (агитка)—раз, он-де Слоним очень любит фей— два. А —невымолвленное три (оно же и раз и два!)—мы зависим от эмиграции и ее ругать нельзя. Скажи бы тёк—обиды бы не было,— да и сейчас нет!— много чести—но есть сознание обычного везения и —презрение к очередным «Числам». А стихов—мало, что даже не попросили, а на вопрос: будут ли в газете стихи?—Нет.— Раскрываю: Ладинский. Словом, мой очередной деловой провал. Вырабатывать (№! будь я не я или, по крайней мере, хоть лошадь не моя!) могла бы ежегазетно франков полтораста, т. е. 300 фр<анков> в месяц. Перекоп лежит, непринятый ни Числами, ни Волей России, ни Со временными (№! Руднев—мне: «у нас поэзия, так сказать, на задворках»). Молодец (франц<узский>) лежит,—свели меня с Паррэном3 (м. б. знаете такого? советофил, Nouv<elle> Revue Franç<aise>4—женат на моей С : Н. Андроншсово8Гальперн 135 школьной товарке Чалпановой5, —читала-чнтала, в итоге оказывается: стихов не любит (№! ТОЛЬКО СТАТЬИ!) и никакого отношения к ним не имеет (только к статьям!). Так н ушла, загубив день.—Встреча была где-то в 19-ом arrondissem ent), на канале. Вещь, к<отор)ую сейчас пишу—все остальные перележит. А дела на редкость мрачные. Всё сразу: чехи, все эти годы присылав шие ежемесячно 300 фр<анков>, пока что дали только за январь и когда дадут и дадут ли—неизвестно. Д<митрий> П<етрович> уже давно напи сал, что помогать больше не может,—не наверное, но почти, или по- другому как-то, в общем: готовьтесь к неполучке. Вере С<увчин>ской (МЕЖДУ НАМИ!) он потом писал другое, т. е. что только боится, что не сможет. А терм 1-го апреля и не предвидится ничего. Мирские деньги были-квартирные. Просто— негде взять. С газетой, как видите, со рвалось, сватала Перекоп Рудневу—сорвалось, Молодца—Паррэну и другим— сорвалось. Поэтому, умоляю Вас, дорогая Саломея, не называя меня—воздейстнуйте на Д<митрия> П<етровича>. Без этих денег мы пропали. Если бы он категорически отказался, но этого нет: «боюсь, что не смогу» — пусть не побоится и сможет. (№! этого не сообщайте, вообще меня не называйте, просто скажите, что я —или мы (№! он больше С<ергея> Яковлевича) любит!) в отчаянном положении, что я сама просить его не решаюсь,—словом, Вам будет виднее—как!). Этот несчастный терм (1-го апреля)—моя навязчивая мысль. - Единственная радость (не считая русского чтения Мура, Алиных рисовальных удач и моих стихотворений)—за все это время—долгие месяцы—вечер Игоря Северянина6. Он больше чем: остался поэтом, он -стал им. На эстраде стояло двадцатилетие. Стар до обмирания сердца: морщин как у трехсотлетнего, но—занесет голову—все ушпо-соловей! Не поет! Тот словарь ушел. При встрече расскажу все как было, пока же: первый мой ПОЭТ, т. е. первое сознание ПОЭТА за 9 лет (как я из России). Обнимаю Вас, дорогая Саломея, умоляю с Мирским. Бровь моя так и осталась с лысиной, т. е. я —полуторабровой. МЦ. ГОВОРЯ С Д<МИТРИЕМ> П ЕТРО В И ЧЕМ ) НЕ УПОМИНАЙТЕ НИ О КАКОЙ ВЕРЕ. P. S. А вдруг Вы уже вернулись и с Д<митрием> П<етровичем> юворить не сможете? Дни летят, Ваше письмо—только что посмот рела—от 20-го, и Вы пишете, что Вы уже две недели в Лондоне. Посылаю на Cotisée в надежде, что перешлют. Как ужасно, что я Вас только сейчас благодарю за иждивение! Район Парижа, округ (фр.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 136 73 Дорогая Саломея! Сердечное спасибо за иждивение. Очень рада, что пришелся Мур, Вы ему тоже пришлись. (Выходя:—понравилась? Он: грубым голосом: «Вообще—милая». А вообще женщин без исключения—не переносит.) Перекоп сдаю (на авось)1 в воскресенье. На очереди «Gars»2, (Muselli3). Хотите повидаемся на следующей неделе? М. б. соберемся с С<ергеем> Яковлевичем), он очень хотел бы Вас повидать. Целую Вас. МЦ . 17-го марта 1931 г. Машиной играет весь дом. 74 Meudon (S. et О.) 2% A venue> Jeanne d'Arc 26-го марта 1931 г. Дорогая Саломея! Большая, большая просьба: не подарили ли Вы бы мне 80 фр<анков) на башмаки, мои совсем отслужили: одни отказались чинить, а другие, к<отор)ые ношу три года, так разносились, что спадают с ног, так что ходить не в чем. А в Самаритэне как раз продаются Semelle Uskide, такие же, какие я проносила 3 года, не чиня подошвы. 80 фр<анков>. Но их безнадежно—нет. Вы бы этим подарком меня спасли. — Очень хорошо у Вас было в прошлый раз—м. б. впадение в детство с Аней Калин? Кстати, дома она была Нюта, у нас, из протеста, Аня1. До свидания, надеюсь скорого. Мур твердо ждет приглашения. Сво боден все дни кроме четверга (Закон Божий!) МЦ . 75 Сердечное спасибо, дорогая Саломея! Башмаки куплены—чудные—будут служить сто лет. Обнимаю Вас! ТВЕРДООБУТАЯ МЦ . Что Ваша Голландия? Ваш голландец (летучий) уже здесь. Скрывает ся. (№! Кажется—только от меня!) Медон, 31-го марта 1931 г. Обувь фирмы «Ускид» (фр.). С. Н. Андрониковой-Гальперя 137 76 ч Запоздалое Христос Воскресе, дорогая Саломея! Где Вы и что Вы? Выли ли в Голландии? Видела Мирского, но не преувеличивая (здесь: не преуменьшая) ровно три минуты, на вокзале, на проводах Изволь ской1, в толпе снимающих, снимающихся, плачущих и напутствующих. Напишите два словечка и, если можно, пришлите иждивение. Целую Вас. МЦ. 21-го апреля 1931 г. Meudon (S . et О.) 2, A v(enue) Jeanne d ’Arc 77 Ш дон,2.3'г о м Реля 1931г. 6-го мая Сердечное спасибо, дорогая Саломея, за иждивение и простите ча позднюю благодарность. Нынче Мурины имянины (Георгиев день) и ознаменованы они следу ющим речением:—Мама! как по-французски Бердяев?—Так и будет— Бердяев, если хочешь—Berdiaèfî.—А-а... А почему я на одной книге прочел: BOURDELÏ Кстати, когда я ему передала, что сейчас у Вас уехала прислуга и т. д .—«А зачем мне прислуга?»—«Ты же собирался у Саломеи завтракать!»—«А Саломея сама не умеет готовить?»—«Нет».—«Пусть научится!» П. П. С<ув)чинский tout craché. Обнимаю Вас. МЦ. 78 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 10 го мая 1931 г. Дорогая Саломея! Хорош вечер1: 1) без брови (к 30-му от остающегося миллиметра иг будет и следа) 2) без платья (то что есть—до колен) и без участников. Ьоясь душевных осложнений (просить, благодарить, жалеть, что проси ма и благодарила)—решила одна. 1-ое отд<еление>—стихи, второе— проза (новая, для Вас ОСОБЕННО—интересная, честное слово!) |рстье— опять стихи. Посылаю Вам 10 билетов с безмолвной просьбой. А если Путерману послать пггук пять—продаст (хоть один??) Если думаете, что да (хоть Абсолютно похожий (фр.). Марина Цветаева. 138 ПИСЬМА 1/2!), сообщите мне, милая Саломея (№! здброво я написала Ваше имя!) его адрес. Когда повидаемся? Что у Вас нового? Как здововье? Напишите словечко! МЦ . 79 Meudon (S. et О .) 2, Avienué} Jeanne dÀrc 18-го мая 1931 г. Дорогая Саломея! Можно в спешном порядке попросить Вас об иждивении: шьется— с грехом пополам— платье (из бывшего, дале ких дней молодости, к счастью длинного—платья вдовы посла Изволь ского1. Красного (платья, а не посла!) и нужно на днях за него платить. Дикая жалость, что Вас на вечере не будет, ибо—Христом Богом, умоляю: до 30-го никому ни слова—читать буду: История одного посвящения2 — то есть: «Уезжала моя приятельница в дальний путь, замуж за море»—разбор и пожжение бумаг—то же по инерции у меня дома—и,— налету уже жгущей руки—что это такое? Печатное—большое—кем-то вырезанное и: Где обрывается Россия Над морем черным и глухим II Г<ород> Александров Владимирской губ<ернии>. Лето. Шестнадца тый год. Народ идет на войну. Я пишу стихи к Блоку и впервые читаю Ахматову. У меня в гостях Осип Мандельштам.—Эпизоды—(прогулка по кладбищу, страх быка (теленка), М<андельшта)м и нянька, М<андельшта)м и монашка и т. д.)—Отъезд.—Из Крыма стихи: Не веря воскресенья чуду... III Читаю газетную вырезку с описанием как, где и кому написаны эти стихи. Оказывается—очень хорошенькой, немножко вульгарной женщине-врачу—еврейке—на содержании у армянского купца. В Крыму (вмес то Коктебеля, места совсем особого, единственного, дан Крым Ялты и Алупки). Местное население показывает М<андельшта>му свиное ухо. (N3! В Крыму! На добрую четверть состоящем из евреев!) И так далее. И вот, строка за строкой—отповедь. Заключительные строки: - Не так много мне в жизни посвящали хороших стихов и, главное, не так часто вдохновение поэта—поэтом, чтобы мне это вдохновение уступать так даром зря (небывшей) подруге (небывшего) армянина. Буква «а» в слове «Саломея» похожа ка «ое».—Сост. С. Н. Авдрониковой-Гальсерв 139 Эту собственность—отстаиваю. Автора фельетона3—угадываете. Нужно думать—будет в зале. Поделом. Да, еще такая фраза: — Если хочешь писать быль, знай ее. Если хочешь писать поэ му— жди сто лет либо не называй имен. Вот потому-то и жалею, что Вас, милая Саломея, не будет, ибо в 2-ой части дан живой М<андельшта)м и — добро дан, великодушно дан, если хотите—с материнским юмором. Очень, очень прошу— до вечера ни слова, пусть будет сюрприз. Обнимаю Вас и люблю. МЦ . Пишите о жизни, здоровье, летних планах. Когда думаете в Париж? Нигго ничего не отнял,— Мне сладостно, что мы врозь! Целую Вас через сотни Разъединяющих верст. Я знаю, наш дар— неравен, Мой голос впервые—тих. Что Вам, молодой Державин, Мой невоспитанный стих! На страшный полет крещу Вас: Лети, молодой орел! Ты солнце стерпел, не щурясь,— Юный ли взгляд мой тяжел? Нежней и бесповоротней Никто не глядел Вам вслед... Целую Вас— через сотни Разъединяющих лет. 12-го февраля 1916 г. ИI Москвы в Петербург О. Мандельштаму—МЦ. (№! Я не зналк, что о н—возвращается) 80 Медон, 31-го мая 1931 г., Троицын день Дорогая Саломея, Все в порядке и большое спасибо и большое простите— не писала и кза вечера, который— слава Богу—уже за плечами. До последней минуты переписывала рукопись «История одного по священия», где, не называя Вас (ибо не знаю как бы Вы отнеслись, если Марина Цветаева. ПИСЬМА 140 ничего не возражаете, в печати назову—вещь пойдет в Воле России1, где не называя Вас, защищала и Ваше (посвящение) от могущих быть посягательств и присвоений. Вечер прошел с полным успехом, зала почти полная. Слушали отлич но, смеялись где нужно, и —насколько легче (душевно!) читать прозу. 2-ое отд<еление> были стихи—мои к М<андельшта>му2, где—между нами—подбросила ему немало подкидышей—благо время прошло! (1916 г .—1931 г.!) (Он мне, де, только три, а ему вот сколько!) А совсем закончила его стихами ко мне: «В разноголосице девического хо ра»,—моими любимыми. Денежный успех меньше, пока чистых 700 фр<анков>, м. б. еще подойдут,—часть зала была даровая, ббльшая часть 5-франковая, «до рогих» немного. Но на кварт<ирный> налог (575 фр<анков» уже есть— и то слава Богу. Хотя жаль. С иждивением, милая Саломея, то, что Вы мне писали—грустно, но что ответить, кроме (как в любви)—Спасибо за бывшее. Дайте мне кстати адрес Ани Калин (в гимназии она была Аня и Калин), хочу ее поблагодарить. Да! Георгия Иванова (автора лже-воспоминаний—«Китайские те ни»—уже вышли отдельной книгой)3 на вечере не было, ибо— en loyal ennemi приглашения не послала, но Г. Адамович (близнец) был и —кажется— доволен4. С<ергей> Я<ковлевич>, сидевший рядом с ним, слышал его ремарку: «Нападение номер два». (По-моему-хорошо.) Обнимаю Вас и люблю. Пишите. Когда «домой»? (Беру в кавычки ибо у Вас как у Персефоны5 дома нет.) МЦ <Приписки на полях:) С<ергей> Я<ковлевич> Вас очень приветствует и тоже по Вам соскучился. А Мур упорно и терпеливо ждет приглашения. Авто мобиль жив. Да! Читала я в красном до полу платье вдовы Извольского и очевид но ждавшем меня в сундуке 50 лет. Говорят—очень красивом. Крас ном—во всяком случае. По-моему, я цветом была—флаг, а ста ном—древком от флага. Когда читала о М<анделынта>ме, по залу непрерывный шепот: «Он! Он! Он—живой! Как похоже!» и т. д. 81 Meudon (S. et О.) 2, A venue) Jeanne dArc июня 11-го 1931 г. Дорогая Саломея, Вы наверное уже приехали. Открытки—чудные, каждая—драгоцен ность,— не знаю почему: единственный вид живописи мне глубоко-близкий. Аля в очаровании и благодарит вместе со мной. Верному врагу (ф р.). 141 С. Н. Андрониковой-Гальперв Да! Хотите, когда приеду, захвачу ту прозу (Мандельштам-Иванов) и почитаю? А т о — долго не будет напечатана. До встречи, надеюсь скорой МЦ . 82 Дорогая Саломея! Спасибо за весточку и за приятную весть (билеты). Читать Мандельштама лучше вечером и без Мура. Если позовете на чтение Путермана— думаю— доставите ему удовольствие—ввиду сюже та. Muselli1 наконец написала—целый опросный лист—но ответа нет, может быть давно уже у себя на родине (родинах: двух,—в Нормандии и Корсике, или так: на одной родине и в одном отечестве). Есть всякие новости, одна из них—предстоящий визит к Бассиано2 (Commerce) и связанная с ним большая просьба: у меня два платья: одно черное, до колен—моего первого вечера (1926 г.) другое красное, до jeмни— моего последнего вечера (1931 г.) ни одно не возможно. Может быть у Вас есть какое-нибудь Вам не нужное, милая Саломея, Вы ведь выше меня, так что Ваши ло-коленные мне лод-коленные.—Какое ни на есть у меня, кроме этих двух, только фуфайки или из toile basque (зебра или забор!). Новости расскажу устно, жду оклика, обнимаю Вас, прошу прощения (попрошайничество) и благодарю (билеты). МЦ. Медон. 21-го июня 1931 г. 83 Медон, 20-го июля 1931 г. Дорогая Саломея, Только что отказ от Commerce, куда я через знакомую Д<митрия> П<етровича> пыталась устроить своего фраиц<узского> (и злосчастноI о!) Молодца. (Кстати, г<оспо>жа Бассиано пишет с большими синтак сическими ошибками, очевидно итальянский муж слинял)1. Ну что ж, по-ахматовски: Одной надеждой меньше стало— Одною песней больше будет!2 Пока что собираю С<ергея> Яковлевича) на море (Ile de Batz, Ьрстань) на две недели—в долг (который надеялась вернуть из Commerce. А вместо франц<узских) сотен—один итальянский син■ без ничего и очень прошу Вас, милая Саломея, если можно прислать июльское иждивение. Кстати 22-го новый месяц—и новые надежды! Пишу хорошие стихи. Обнимаю Вас МЦ. Льняная ткань с характерной для юга Франции расцветкой или пышивкой (фр.). Марта Цветаева. ПИСЬМА 142 Мур: —«Мама, какая у Вас голова круглая! Как раз для футбола! Вот я ее отвинчу и буду в нее играть ногами». — Мама, если бы я был Бог, я бы всегда делал хорошую погоду. Значит, я умнее, чем теперешний Бог. 84 Дорогая Саломея, Сердечное спасибо. О провале М0лодца я Вам писала? Вот он «goût pas trop sûr de la (u des!) Princesse ( —cesses!)»— то, о чем меня предупреждала приятель ница Д<митрия> П<етровича>—прелестная старо-молодая англо-француженка, сдающая русское «bachot». С<ергей> Я<ковлевич> слава Богу уехал, сейчас в Ardèch’e около Баланса1 в деревне, ловит раков. Пробудем сколько денег хватит, часть пребывания нам подарили. Что с Вашим летом? Обнимаю МЦ. Медон, 29-го июля 1932 г. 85 Дорогая Саломея! Где Вы н что Вы? Можно Вас попросить об иждивении? В жизни Д<митрия> П<етровича> есть новость, которую Вы навер ное уже знаете—давно готовилась: семейного порядка1. Пасу Мура по холодным пастбищам Медона и когда могу пишу. Целую Вас, напишите о себе. МЦ Meudon (S. et О.) 2, Av^enue} Jeanne d ’Arc 22-го август а) 2932 г. 86 Медон, 7-го сен(тябряУ 2932 г. Дорогая Саломея! Сердечное (и как всегда—запоздалое) спасибо1. А Вы знаете что написано на могиле Рильке? Не очень хороший вкус княжны (княжен!) (фр.). Экзамен на степень бакалавра (фр.). С. Н. Аядрошиовой-Гадыюрн 143 Rose! о rçinster Widerspruch! Lust Niemandes Schlaf zu sein unter so viel Lidern! Rose! о pure contradiction! Joie \ V olupté/ De n’être le sommeil de personne sous tant de paupières!2 Правда похоже на персидское: и роза, и краткость, и смысл Пишу хорошие стихи, свидимся почитаю. Из интересных встреч—приезжий художник из России, мой тамош ний четырехвстречный друг (он считал, я —нет), кстати товарищ по школе живописи Маяковского и Пастернака, много рассказывал3. Мои внешние дела ужасны: 1-го терм—1200 фр<анков>, и у меня ничего, ибо с Молодцем (франц<узским>) в Commercé сорвалось, а оче редной № Воли России с моей прозой о Мандельштаме (3 л и ста750 фр<анков> просто не выходит, и возможно что не выйдет вовсе4. С<ергей> Я<ковлевич> тщетно ищет места.—Не в Россию же мне ехать?! где меня раз (на радостях!) и — два!—упекут. Я там не уцелею, ибо негодование-моя страсть (а есть на что!) Саломея милая, у Вас нет последнего № N<ouvelle> R<evue> F<rançaise> с исповедью Мирского?5 Если д а —пришлите, мне он необ ходим хотя бы на час. Вера6 разошлась с П<етром> П<етровичем> и сейчас где-то на Юге, у сестры Д<митрия> П<етровича>, куда уехал и он. У меня по поводу всего этого—свои мысли, невеселые. Аля в Бретани, лето у меня каторжноватое, весь день либо черная работа, либо гулянье с Муром по дождю под непрерывный акком панемент его рассуждений об автомобиле (-билях)—марках, скоростях и пр. Обскакал свой шестилетний возраст (в ненавистном мне направле нии) на 10 лет, надеюсь, что к 16-ти—пройдет (выговорится! ибо не молчит ни секунды—и все об одном!) Целую Вас, иждивение получила, спасибо за все. М. 87 Meudon (S. et О.) 2. Av(enue) Jeanne dArc 10-го сентября 1931 г. Дорогая Саломея, Наши письма—как часто—разминулись (встретились). А сейчас пишу Вам вот по какому делу: приехал из Берлина—рабо тать в Париже—известный в России художник Синезубов (ряд картин в Третьяковке и в петербургском Музее бывш<ем> А лександра) III), Роза, о чистое противоречие! Радость Сном забыться ничьим под сенью множества век! (нем.) (пер. К. М. Азадовского). 144 Марина Цветаева. ПИСЬМА преподаватель Вхутемаса (московское) Училище Жив<описи> и Вая ния)—вообще guelgu’un. Я его хорошо знаю с России. И вот, французы приписали ему в паспорте «sans possibilité de renouvellement» визу, к<отор)ая истекает 20-го Октября. Он в отчая нии, ему сейчас 38 лет—и с 18-ти рвался в Париж. Я его хорошо знаю, он никакой не большевик, просто художник, и —страстный художник. Из разговоров выяснилось, что ему принадлежит последний портрет Татьяны Федоровны Скрябиной2, сестры Шлецера3, портрет которой он тогда же в Москве (1921 г.) подарил Марии Алексавдровне Шлецер, матери Татьяны и Бориса Федоровичей, она должна это помнить, но Б<орис) Ф едорович> может этого не знать. (Т<атьяну> Ф<едоровну> писал уже умершей.) Не помог ли бы ему Б<орис> Ф<едорович> с визой? И— .может ли? Если ли у него связи с французами? Наверное же? Его мать тогда предлагала Синезубову за портрет деньги и любую вещь на выбор,—он конечно ничего не взял. О н—абсолютно-благороден, я за него ручаюсь во всех отношениях. Ему необходимо помочь. Так вот: не сообщите ли Вы мне адрес Б<ориса> Ф едоровича) и не поддержите ли моей просьбы? Вас он ценит и любит, а Вы мне верите. Столько бед вокруг, милая Саломея, что забываешь о своих. Целую Вас. МЦ. 88 Meudon (S. et О.) 2> Avenue Jeanne d'Arc 16-го сентября 1931 г. Дорогая Саломея, Прежде всего—в ответ на Ваше «и совсем не чувствую себя счаст ливой»— На свете счастья нет, но есть покой и воля1 — воля, которую я, кстати, всегда понимала как волю волевую, а не как волю-свободу, как, нужно думать, понимал сам Пушкин—и которой тоже нет. Во-вторых: милая Саломея, ну и зверски же Вы молоды и зверски же счастливы, чтобы этот порядок вещей: совсем не чувствовать себя счаст ливым—чувствовать непорядком вещей! Очень Вас люблю и —что, если не гораздо больше, то (у меня) гораздо реже: Вы мне бесконечно-нравитесь. (Лестно—на шестом году знакомства?) Н о—в чем дело с не-совсем-счастьем или совсем-не-счастливостью? От души хочу Вас видеть—и давно, но— дела у нас сейчас (и давно!) такие, что нет ни на что, живем заемами (займами?) в 5 и 10 фр<анков), в городе я не бываю никогда, предоставляя прогонные С<ергею) Яковлевичу), которому нужнее—ибо ищет работы и должен ввдеть людей. Важная персона (разе., фр.). «Без возможности возобновления» (фр.). С Н. Андрониковод’Гальперв 145 Это не намек на иждивение, дорогая Саломея, наоборот: хочу про сить Вас не давать мне его до 1-го, а 1-го выдать сразу за сентябрь и за будущий Октябрь, чтобы было основание к терму2 (1-го-1200 ф р а н ков)) к<оторого> мы иначе никогда не выплатим. Надеялась на Commerce (франц<узский> Мблодед) и на Волю России (История одного посвящения)—Commerce не взял, а В<оля> России встала—и сдвинется ли? Дело в том, что печатай я то, что пишу—мы приблизительно могли бы жить. Но меня не печатают нигде—что же мне делать?! Нынче утром послала на Ваш адр<ес> письмо Мочульекому3 с вот какой просьбой: он друг переводчика Шюзвиля, а Шюзвнль участник некоего из<дательст)ва Bossard и кроме того знал меня 14-летней гим назисткой в Москве (я тогда писала французские стихи, а Шюзвиль—ка жется—русские), словом Шюзвнль всячески ко мне расположен, но к со жалению «трусоват был Ваня (Jean Chuzeville!) бедный»5, боится «новых» стихов,—так вот мне нужно, чтобы Мочульошй замолвил слово за моего Молодца, напирал не на его левизну, а народность (эпичность). Я сейчас обращаюсь за помощью ко всем, есть даже целый план моего спасения (№! я как тот утопающий, который с берега смотрел как его же спасают—честное слово! полное раздвоение лично сти)—С<ергей> Я<ковлевич> Вам этот план сообщит, ему вообще очень хочется и нужно с Вами повидаться—сообщите когда. А с Д<митрием) П авловичем) угадали—кажется женится и (пока что) на Вере, во всяком случае С<увчин>ские разошлись и В<ера> у сестры Д<митрия> П<авловича> где-то на юге. Пишу хорошие стихи. До свидания, дорогая Саломея, жду ответа: согласны ли с иждивени ем и —когда можно будет С<ергею> Яковлевичу) Вас повидать. В пятницу у меня будет Синезубов, передам ему все относительно Vogels6 и паспорта, огромное спасибо. Вы его спасаете. Целую Вас. МЦ. 89 Дорогая Саломея, Завтра (1-го) у нас терм, но у нас отсрочка на еще несколько дней. Если можете прислать иждивение—ния (сентябрь и октябрь) до 5-го, буду Вам бесконечно-благодарна. Очередная консьержка ушла и полу чает сама хозяйка, а с ней лишний раз встречаться—омерзение. Вернулась из Бретани Аля с множеством зарисовок, гораздо лучше lex, что Вы видели на стене. Заставляет лизать все свои вещи (вплоть до чемодана), чтобы (мне) почувствовать, какое море солевое. Дела наши хуже нельзя. Да! я тогда по-настоящему и не поблагодарила Вас за те сто фр<анков>, только с жадностью их забрала.— Спасибо огромное. До свидания, целую Вас. МЦ. Meudon (S. et О.) Ньшче иду с Синезубовым Л A v(enue} Jeanne d’Arc к Вожелю, Ю-го сент ября> 1931 г. Марина Цветаева. ПИСЬМА 146 90 Медон, 8-го Октября 1931 г., сегодня имяиины С<ергея) Яковлевича), а он в постели, в гриппе. Дорогая Саломея, Огромное спасибо за иждивение,—терм с Божьей и Вашей помощью с плеч сбыли. Но тревожит чужая тревога, а именно дела Синезубова. Мы были с ним у Вожеля1, который нас очень хорошо принял, паспорт рассматри вал с тщательностью пограничника, ничего не забыл, обо всем спросил и, главное, все записал. Расстались мы на том, что он известит Вас. Но нынче уже 8-ое, а синезубовская виза кончается 20-го, бедный малый в безумной тревоге и тоске, а главное—и м. б. вина м оя—что он еще не подавал никакого прошения о продлении визы. Моя просьба к Вам, милая Саломея, сводится к следующему: узнайте у Вожеля (он, естественно, мог забыть) есть ли надежда на продление визы—раз, и нужно ли, и кому, и как подавать прошение—два. Я в этих делах абсолютно-неопытна, а Синезубов уж подавно (подавлен). И еще одна просьба, милая Саломея (NB! сказка про рыбака и рыб ку,—но рыбак плохо просил) на этот раз для Али: не смогли бы Вы достать у Вожеля «Les Tricots»—Octobre 1931—supplement au Jardin des Modes’,—y него их наверное много, купить—15 фр<анков) (чудный альбом и стоит)—а Але необходимо, так как она все время вяжет и часто на заказ, в следующий раз приеду в ее фуфайке. До свидания, милая Саломея, а то, боюсь, еще что-нибудь попрошу МЦ. — Ту статью все еще пишу2 и обращаю ее к «воображаемому собе седнику»—Вам. 91 Медон, 23-го Октября 1931 г. Дорогая Саломея! On Vous prie par des paroles, Vous réponder par des actes: только что письмо от Синезубова,—Вы представляете сеое какое Его Вы, в случае чего, предъявите на страшном суде. А вторым (первым в порядке дней) act’oM, т. е. «Les Tricots», по-своему осчастливлена Аля и — рикошетом—я, потому что у меня будет чудная фуфайка2. Словом (тьфу, тьфу!) все к лучшему. Бесконечно-рады, С<ергей> Я<ковлевич> и я, за Синезубова, это сейчас абсолютно-счастливый человек. Ему, кроме работы в Париже, ничего не нужно. Кстати, это выкормыш того странного монаха, который у Вас что-то унес. Монах сейчас священник в Марселе и обучает маленьких детей (как уно сить — подальше). «Вязание»—Октябрь 1931— приложение к журналу «Сад моды» (фр.). Вас просят словами, Вы отвечаете поступками (фр.). 147 С Н. Андрониковой'Гальоерв Статья моя (№! целая книга) об искусстве кончена, если разрешите посвящаю ее Вам: знаю, что во всех пунктах спорная, а в целом неотразимая (как все очень живое, как я сама). Обнимаю Вас и бесконечно благодарю МЦ . 92 Медон, 17-го ноября 1931 г. Дорогая Саломея! Во-первых—огромное спасибо за Синезубова: счастливее человека нет. Искусство при сеете совести Во-вторых—статью я мысленно посвя тила Вам с первой секунды нашего последнего разговора—до всяких Синезубовых. В-третьих—статью, а не поэму, потому что высоких поэм у меня, кажется, нет—(вообще, кажется, нет!)—а статья определенно на высо кий лад, без обольщений (неисполненных, никогда, искусством обе щаний). В-четвертых—очень хочу повидаться (нумерация по срочности выяс нения: не хочу думать, что Вы думаете, что я что-нибудь способна сделать в благодарность за поступок (С<инезубо>ва), а не за сущность , безотносительно меня и С<инезубо>ва). (Вас самоё В-пятых: С<ергей> Яковлевич) фабрикует картон для домов: тепло-хладо-звуко-непроницаемый. (Этот картон—почему-то— из стекла.) руки. Изобретение не его. Он— только В-шестых и кажется в последних—скромная просьба об иждивении (слово, привезенное мною из Чехии и понятное только русским студен там и профессорам—и ВАМ! <)> Нет—и, в-седьмых, нашлось!—как только кончу переписку статьи, дам ее Вам на прочтение, взяв слово, что дочитаете до конца. Целую Вас, С<ергей> Я<ковлевич> сердечно приветствует. МЦ Мур Вас помнит и изредка делает попытки проникнуть к Вам в гости. 93 Медон, <конец ноября—начало декабря 1931У, суббота Дорогая Саломея! Это письмо Вы должны были получить вчера, т. е. не это, а потерян ное: потеряла в доме и найду через год. Повторю вкратце: Не писала Вам сначала, п. ч. со дня на день ждала иждивения, а потом, чтобы не звучало как напоминание, но все время о Вас думала, вернее думала, что Вы считаете меня свиньей. Очень хочу повидаться, давайте на через-следующей неделе, когда хотите, на этой я должна допереписать свою статью (м. б. возьмут 148 Марша Цветаева. ПИСЬМА сербы (I)2—очень большая и статья и работа, а времени мало: вчера заболел Мур (желудочное, с рвотой н жаром: три дня ели одну чечевицу «lentilles russes», вот и засорился). Нынче жар уже меньше (вчера вечером было под сорок), заняли немножко денет и купили слабительного. С<ергей> Я<ковлевич> служит, но службу выселили с квартиры (с huissier!) С<ережа) спасал динамомашину н материалы. Потому временно не платят, но потом кажется опять будут (200 фр<анков> в неделю, больше у нас нет ничего, а сейчас просто ничего). той Итак жду Вашего зова от понедельника недели, когда хотите. Целую Вас и очень люблю МЦ. 94 Медон, 29-го декабря 1931 г. Дорогая Саломея, Обращаюсь к Вам с очередной просьбой, а именно: не могли бы Вы поспособствовать Алиному устроению в какой-нибудь модный журнал очень (figurines). Она талантлива как раз в фигуре, линии и т. д. и не сомневаюсь, что была бы принята—если была бы двинута. Вся ее надежда сейчас на заработки: мои Вы знаете (N3! вечер дал всего 200 фр<анков>, а 1-го терм—1300 фр<анков>, а С<ергей> Я<ковлевич> своим картоном вырабатывает всего 200 фр(анков) в неделю да и то с задержками и перерывами в работе. Сейчас например две недели ничего. перерыву, т. е. две недели не будет Положение отчаянное, вот я и подумала, что м. б. Вы что-нибудь сможете сделать для Али. Ее рисунки ничуть не хуже хороших профессиональных, а —была бы надежда на устройство—после месяца «figurines» в школе она бы многих просто забила. Не материнское самомнение, а мнение знающих. Подумайте об этом, милая Саломея, тогда она с 1-го января записа лась бы на курс figurines и к 1-му февраля могла бы уже подать мастерские вещи. Другого исхода не вижу. Если бы Вы захотели, она могла бы Вам привезти показать имеющееся. Простите за зверский эгоизм письма, но мы по-настоящему тонем. Целую Вас. МЦ. 95 Медон, 22-го февраля 1932 г. 2, Av(enue) Jeanne d’ Arc Милая Саломея, (Помните: Шаломея—от: шалая) Вы меня совсем забыли, никогда не зовете в гости и я даже немножко окончательно-хорошо обижена (что без меня так обходятся). Русская чечевица (фр.). С привратником (фр.). Силуэт, рисунок (фр.). С. Н. АндронижовоЙ-Гальперв 149 Хотя знаю, что Вы служите, а может быть н хвораете. Поэтому не зовнте меня скоро, но когда-нибудь все-таки созовите. Дела наши гиблые, гиблейшие... 1-го апреля переезд—мы уже от казались, ибо вытянуть не можем—пока неизвестно куда. Жалею лес, которым утешалась. Обнимаю Вас и жду весточки, спасибо за Алю, что вы думаете о ее хронических лошадях? Сердечный привет от всех, Мура включая, Вы единственное женское существо, про которое он говорит: ничего себе (высшая хвала!). МЦ . (Наверху—рисунок лошади; внизу— приписка:> Дорогая Саломея Николаевна, нет ли у Вас книги «La belle saison» Martin du Gard’a?1 На эту книгу объявлен конкурс иллюстраций, у нас ее нет, купить, конечно, не на что; и вот ищу по знакомым. Целую крепко. Аля. 96 et Meudon (S. О.) 2, Av(enue} Jeanne d ’ Arc марта i l -го 1932 г. Дорогая Саломея, завтра еду в Брюссель читать уже знакомый Вам доклад «Поэт и время»1 в Клубе Русских Евреев (приглашение). Поэ тому в понедельник быть у Вас не смогу—возможно, что задержусь на несколько дней в попытке устроить французский вечер. Положение наше отчаянное: с квартиры съезжаем 1-го, не платили 2 месяца, итого 900 фр<анков>, сняли другую в Кламаре2, дешевле нашей на тысячу, исходив предварительно все окрестности. 1-го должны внести тысячу фр<анков> за триместр (нашли без залога). Из Бельгии привезу немного,—знаю от уже ездивших по тому же приглашению, немного подработает и С<ергей> Я<ковлевич>, но все это конечно не составит и половины. Без уплаты здесь—не выпустят, а без уплаты там —не впустят. А еще переезд. Воплю о помощи на все стороны, воплю и к Вам: милая Саломея, выручите еще раз, соберите что можете—иначе нам совсем погибать. По возвращении из Брюсселя спишусь с Вами, когда встретиться. Желаю здоровья и приличного самочувствия—у меня от всех этих лестниц, этажей, débarras’ков с окном и без, достоверных жеранов и призрачных hussiers—несколько безумное. Обнимаю Вас МЦ . «Прекрасный сезон» Мартена дю Гара (фр.). Чулан, чуланчик (фр.). От gérant—управляющий домом (фр.). Привратников (фр.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 150 97 Meudon (S. et О.) 2, Av(enue) Jeanne d ’Arc 18-го марта 1932 г. Дорогая Саломея, Обращаюсь к Вам со следующей отчаянной просьбой: я только что нз Бельгии, из поездки ничего не вышло: 250 бельг<ийских> франк<ов> вместо 500 франц<уэских>, на которые рассчитывала и вправе была рассчитывать. Подробности моих злоключений— устно. Пока же: 1-го, т. е. через 12 дней, мы должны выехать н въехать, ибо подписала новому хозяину обязательство, как и он— нам. Плата с триместрами, т. е. при въезде нужно внести ровно тысячу. Здесь мы не платили два месяца, итого 866 фр<анков), словом (переезд включая) необходимы две полных тысячи. Тысячу надеюсь сколотить из предполагаемого, на днях заработка С<ергея> Я ковлеви ча), авансов в Воле России1 и одном сербском журнале2 и ряде частных заёмов по 50 или возле-франков. Но второй тысячи нет и быть не может, наши возможности исчерпаны досуха. Д<митрий> П<етрович> прислал 2 фунта, которые уйдут на жизнь,—до 1-го. В доме голод и холод. Дорогая Саломея, сделайте чудо, иначе мы по-настоящему погибли. Вещей без уплаты здесь естественно не выпустят, вообще—тупик. Целую Вас и воплю о помощи. МЦ. Самое ужасное, что у нас всего 12 дней. 98 Clamart (Seine) 101, Rue Condorcet Дорогая Саломея! Сердечная просьба: 26-го мой доклад—Искусство при свете Совести1 (помните разговор осенью? то самое). Посылаю Вам 10 билетов с прось бой по возможности распространить—чем дороже, тем лучше, но не меньше 10 фр<анков> билет. Мы в самой черной нищете, живем вчет вером на Алины еженедельные 40 фр<анков> (figurines), то есть-гибнем. В Париж ходим пешком и т. д. Оттого не писала и не бывала. Обнимаю Вас и люблю МЦ. 16-го мая 1932 г. 99 Clamart (Seine) 101, Rue Condorcet 12-го августа 1932 г. Дорогая Саломея, видела Вас нынче во сне с такой любовью н такой тоской, с таким безумием любви и тоски, что первая мысль, проснув шись: где же я была все эти годы, раз так могла ее любить (раз, С. Н. Аидронтсовой-Гальперн 131 очевидно, так любила), и первое дело, проснувшись-сказать Вам это: и последний сон ночи (снилось под утро) и первую мысль утр&. С Вами было много других. Вы были больны, но на ногах и очень красивы (до растравы, до умилительности), освещение— сумеречное, все слегка пригашено, чтобы моей тоске (ибо любовь—тоска) одной гореть. Я все спрашивала, когда я к Вам приду—без всех этих—мне хотелось рухнуть в Вас, как с горы в пропасть, а чтб там делается с душою— не знаю, но знаю, что она того хочет, ибо тело= самосохранение.—Это была прогулка, даже променада-некий обряд—Вы были окружены (мы были разъединены) какими-то подругами (почти греческий хор)— на перснидами, лиц которых не помню, да и не видела, это был Ваш фон, хор,—но который мне мешал. Но с Вами, совсем близко» у ног, была еще собака—та серая, которая умерла. Еще помню, что Вы превышали всех на голову, что подруги, охранявшие и скрывавшие—скрыть не могли. (У меня чувство, что я видела во сне Вашу душу. Вы были в белом, просторном, ниспадавшем, струящемся, в платье, непрерывно создава емом Вашим телом: телом Вашей души.) Воспоминание о Вас в этом сне, как о водоросли в воде: ее движения. Вы были тихо качаемы каким-то морем, которое меня с Вами рознило.—Событий никаких, знаю одно, что я Вас любила до такого исступления (безмолвного), хотела к Вам до такого самозабвения, что сейчас совсем опустошена (переполнена). Куда со всем этим? К Вам, ибо никогда не поверю, что во сне ошибаются, что сон ошибается, что я во сне могу ошибиться. (Вез де—кроме.) Порукой—моя предшествующая сну запись:—Мой люби мый вид общения—сон. Сон—это я на полной свободе (неизбежности), тот воздух, который мне необходим, чтобы дышать. Моя погода, мое освещение, мой час суток, мое время года, моя широта и долгота. Только в нем я —я. Остальное— случайность1. Милая Саломея, если бы я сейчас была у Вас— с Вами—но до говаривать бесполезно: Вы меня во сне так не видели, поэтому Вы, эта, меня ту (еще ту!) навряд ли поймете. А т а —понимала, и если сразу не отвечала, когда и где, если что-то еще длила и отдаляла,— то с такой всепроникающей нежностью, что я не отдала бы ее ни за одно когда и где. Милая Саломея, нужно же чтобы семь лет спустя знакомства, Вам, рациональнейшему из существ—я, рациональнейшее из существ... Если бы я сейчас была с Вами, я наверное—ни рацио, ни семилетие знакомства, ни явная нелепость сна при свете дня—rien n’y tient!— до стоверно—знаю себя!—врылась бы в Вас, зарылась бы в Вас, закрылась бы Вами от всего: дня, века, света, от Ваших глаз и от собственных, не менее беспощадных.—Сознание (и т да): неузнавание, незнание, за бвение. Саломея, спасибо, я после нынешней ночи на целую тоску: цёлую себя—богаче, больше, дальше. Ничего своего! (фр.) Марина Цветаева. 154 ПИСЬМА 100 Дорогая Саломея, Простите, что начинаю с просьбы. 13-го, в четверг (Maison de la Mutualité) мой вечер—вернее вечер моей памяти о М. Волошине1. Л 15-го—терм. Посылаю Вам 10 билетов с горячей просьбой по возмож ности распространить. Дела мои очень плохи. Обнимаю Вас МЦ. Clamart 101, Rue Condorcet 6-го окт(ября) 1932 г. 101 Clamart, 14-го Октября 1932 г. Дорогая Саломея, Как я счастлива, что Вы наконец вернулись. У меня такое странное чувство к Вам—несказанное в жизни— может быть когда-нибудь в сти хах—такое щемящее чувство... что я счастлива, что я не на десять лет моложе: когда я еще пыталась такие чувства— все же—как-то—осущест вить. (Сколько было бы лишней муки!) — Ладно. — Вечер прошел очень хорошо, увлеченно и увлекательно. Читала, Саломея, 2 ч<аса> 45 м<инут> с крохотным перерывом—дух перевес ти! —до самого закрытия зала: два раза отчаявшийся швейцар присылал записки, что потушит свет. Кончили в полночь. Зал—весь читатель ский: ни одного писателя (св(олочи), нет, ст(арики), именно дохлые ст<арики>, я не из-за себя ругаюсь, из-за Макса). Но можно сказать, что мой скромный зал вчера был сплошной и один очаг любви. (Отрывки Вам с удовольствием почитаю при встрече, ъсс-щ емяи^-веселые!) Вас и совсем не знаю, как опять влезу в благонадежное русло нашего с вами приятельства. Марина <Приписки на полях:) Самое сердечное спасибо за билеты и за то, что не говорите как было трудно вручить. Саломея! А у нас с вами общий приятель1: кавказец, с лица родной дедушка Мура. Угадайте! 102 (Декабрь 1932У Дорогая Саломея! Как грустно, что мы только билетно общаемся! Все ждала Вашего обещанного зова, сколько раз выходила из Вашего метро—и все не в ту 155 С. Н. Андрониковой-Гальпера сторону. Зайти на авось—не решалась, но каждый раз думала—не без горечи. А теперь опять это билетное дело. Нужда зверская (собранное берегу для будущего терма и переезда)—а тут еще праздники, и все идут за чаями. Вечер, пока, наш единственный ресурс. Милая Саломея, сделайте что можете. Буду читать стихи 20 лет назад2. Придете? Обнимаю Вас. МЦ . 103 Дорогая Саломея, Только два слова (на мне сейчас четыре одновременных рукописи) 1) никакой обиды 2) спасибо После переезда, этой пятой горы, сообщусь по существу. Целую. . МЦ 5-го янв(аря) 1933 г. Адр<ес> после 10-го тот же Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot < .Приписка на полях:) Рукописи: 1) Эпос и лирика современной России1 2) Neuf lettres de femme2 3) Живое о живом (переписка, правка)3 4) Перевод статьи Бердяева4 о чем еще не знаю 104 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 3-го апреля 1933 г. Дорогая Саломея! Мне очень совестно, что беспокою Вас билетными делами— тем более, что Вы совсем ко мне оравнодушели. (Я продолжаю, временами, видеть Вас во сне1, —это тоже осененность, и больше чем наша вещь в нас. <)) Вечер м. б. будет интересный2, я сейчас ни в чем не уверена. Цена билета 10 фр<анков>. Скоро терм. Часть Извольского фонда3 волей-неволей проедена, приходится дорабатывать. Сделайте что можете! Обнимаю Вас и от души желаю хорошей Пасхи. МЦ. Марина Цветаева 156 ПИСЬМА 105 Ciamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 16-го апр(еляУ 1933 г., Пасха Христос Воскресе, дорогая Саломея! Все совсем просто—как во сне, н я поняла это сразу как во сне—без фактов, которые меня всегда только сбивают. Вы ушли в новую жизнь, вышагнули (как из лодки) из старой—(м. б. с берега в воду—это неважно, из чего-то—во что-то) и естественно не хотите ничего из старой: а я из старой, вернее—мое явление к Вам на пороге—из старой, со старого порога. Это проще простого, и я это глубоко понимаю—и, больше,—Вам глубоко сочувствую: я сама бы так. И только так и можно. И никакие человеческие «предположения» меня не собьют. Обнимаю Вас. МЦ . 106 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 15-го мая 1933 г. Дорогая Саломея, Простите за напоминание, но если у Вас продались какие-нибудь билеты на мой вечер1, было бы чудно, если бы Вы мне сейчас прислали на мое нынешнее полное обмеление. Как-то встретила Мочульского, он тоже Вас не видел—уже год. Обнимаю Вас и думаю всегда с нежностью. МЦ . Вера Сувчинская выходит замуж за молодого (очень молодого) англичанина2 и едет в Россию. Жених уже там и уже познакомился с Мирским, который на днях отбыл в Туркмению3. 107 (Лето 1933У Дорогая Саломея, Сердечное спасибо» хотя—увы, увы—эти деньги мне придется сда вать Извольской, которая как дракон на страже моих термовых интере сов. (Какое жуткое слово termeу какое римско-роковое,—каменное, какое дважды-римское—Рима Цезарей и Рима Пап,—какое дантовское слово, если бы я была французским поэтом, я бы написала о нем стихи.) А Вы знаете, Саломея, что мы должны переехать в Булонь, потому что Мур с осени поступает в русскую гимназию: вернее, мы с Муром (я тоже все забыла). Прохожу с ним сейчас дни творения, не менее, а более недоступные разуму, чем Апокалипсис. С. Н. Андрониковой-Гальперн 157 — Ну, Мур, какое же небо сотворил Бот в первый деть? Небо... Мур, перебивая:—Знаю. Сам скажу. Святое пространство. — Что же такое твердь? — Вместилище для... освещения. Дорогая Саломея, могла бы писать Вам без конца. Обнимаю Вас. Спасибо. МЦ. 108 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 23-го сент ября} 1933 г. Дорогая Саломея, Разрешите мне совершенно чистосердечный вопрос: можем ли мы рассчитывать на Ваш сбор к октябрьскому терму? Дело в том, что с Е. А. И<звольской>, неизвестно почему н как, создались такие слож ные отношения, что выяснить ничего невозможно, сам вопрос уже невозможен. Не удивляйтесь: там, где психика вмешивается в дело вое— обоим плохо. Умоляю, милая Саломея, никогда ни звуком не обмолвиться ей об этом письме, она человек страстей, и плохо придется уже не «делам» и не психике, а просто мне. Но не объяснить этого моего Вам запроса было невозможно. Мур на днях поступает в школу, пока что во французскую, здесь же, п. ч. на переезд н устройство в Булони (русская гимназия) не оказалось денег. Я пишу прозу, к<отор>ую Вы, м. б., иногда в Посл<едних> Нов<остях> читаете. Стихов моих они решительно не хотят, даже младенческих2. Аля кончила свою школу живописи и теперь будет искать работы по иллюстрации. О С<ергее> Яковлевиче) Вы наверное знаете. Вот и все пока. А что— у Вас, с Вами? Жду ответа и сердечно обнимаю МЦ. 109 Clamart (Seine) 30, Rue Lazare Carnot 26-го сешп(ября) 1933 г. Милая Саломея, Итак, начистоту: Е<лене> А<лександровне)1 все это—просто—надо ело. Если она узнает, что у Вас что-нибудь имеется, она на Ваших лаврах ояочит и преподнесет мне Ваше—как свой собственный сбор. Нужно, чтобы Вы, если она Вас запросит, ответили ей неопределенно, а деньги Марина Цветаева. ПИСЬМА 158 послали eô не раньше 10-го, чтобы дать ей время, обеспокоившись, самой что-нибудь сделать. И очень попросила бы как-нибудь обмолвиться в сопроводительном письме или при встрече, что Вы меня известили. Важно, чтобы она знала, что я знаю, что столько-то—Ваше. А то в прошлый раз была очень неприятная неопределенность, я многое знала, чего не могла сказать. Она с БОЛЬШИМИ СТРАННОСТЯМИ. Умоляю меня не выдавать. А сообщение мне Вы можете объяснить моим беспокойством (СУЩЕМ!) о терме и Муриной школьной плате. Но все это не раньше 10-го. Пока же—отмалчивайтесь. Пусть сама постарается. Простите за эти гадости. Целую и благодарю МЦ: 110 Clamart (Seme) 10, Rue Lazare Carnot 12-го Окт(ября) 1933 г. Дорогая Саломея, Огромное спасибо—и все, как нужно. Кстати, Е. А. И<звольская>, которая сама всю эту «мне-помощь» затеяла, сейчас от нее решительно отказывается, полагаясь на мое «устройство» в Посл<едних> Нов<остях> (раз в полтора месяца статья в 200 фр<анков»х и вообще на Бога. Бог с ней, но свинство большое, тем более, что не откровенное, а лице мерное. nàcnopTa 2) С<ережа> здесь, до сих пор нет, чем я глубоко-счастлива, ибо письма от отбывших (сама провожала и махала!) красноречивые: один все время просит переводов на Торг-Фнн (?), а другая, жена инженера, настоящего, поехавшего на готовое место при заводе, очень подробно описывает как ежевечерне, вместо обеда, пьют у подруги чай—с сахаром и хлебом. (Петербург)2. Значит С<ереже> остается только чай—без сахара и без хлеба— и даже не—чай. Кроме того, я решительно не еду, значит—расставаться, а это (как ни грыземся!) после 20 л<ет> совместности—тяжело. А не еду я, п. ч. уже раз уехала. (Саломея, видели фильм «Je suis un èvade», где каторжанин добровольно возвращается на каторгу,—так вот!)3 3) Веру Сувчинскую видаю постоянно, но неподробно. Живет в горо де, в Кламар приезжает на побывку, дружит с неизменно-еврейскими подругами, очень уродливыми, которые возле нее кормятся (и «душев но» и физически), возле ее мужских побед—ютятся («и мне перепадет!»), а побед—много, и хвастается она ими, как школьница. Свобода от Сувчинского ей ударила во все тело: ноги, в беседе, подымает, как руки, вся в непрерывном состоянии гимнастики. Больше я о ней не знаю. Впрочем есть жених—в Англии4. «Я—беглец» (фр-)- С Н. Андронижовой-Гальперя 159 4) Я. Весь день aller-et-retour, с Муром в школу и из школы. В перерыве зубрежка с ним (или его) уроков. Ф ранцузская) шко ла-п рям ой идиотизм, т. е. смертный грех, .все—наизусть: даже Священ ную Историю. Самое ужасное, что невольно учу и я, все вперемежку: таблицу умножения (к<отор)ая у них навыворот), грамматику, геогра фию, Галлов1, Адама и Еву, сплошные отрывки без связи и смысла. Это—чистый бред. Наши гимназии перед этим —рай. ВСЁ НАИЗУСТЬ. Писать почти не успеваю, ибо весь день раздроблен—так же как мозги. Кончаю большую семейную хронику дома Иловайских, резюме кото рой (система одна со школой!) пойдет в Современных) Записках, т. е. один обглоданный костяк6. Вот моя жизнь, которая мне НЕ нравится! Аля пытается устроить свои иллюстрации, дай Бог, чтобы удалось, дела очень плохие. Мне нравится Ваше «неудержимо-старею», в этом больше разлету, чем в теннисовой ракетке, к которой ныне сведена молодость. Точно Вы «старость» оседлали, а не она Вас. Милая Саломея, разве Вы можете состариться?! И если бы Вы знали, как мне с «молодежью» скучно! И— глупо. Обнимаю Вас, спасибо,— и, по системе Куэ7:—«Все хорошо, все хорошо, все хорошо». МЦ 111 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 6-го апреля 1934 г., Страстная пятница. Христос Воскресе, дорогая Саломея! (Как всегда—опережаю события и — как часто— начинаю со скобки.) А Вы знаете, что у меня лежит (по крайней мере— лежало) к Вам неотправленное письмо, довольно давнишнее, сразу после моего Белого, сгоряча успеха1—и горечи, что Вас не было, т. е. сознания, что я ут ратила для Вас свой последний смысл. Но так как основа моей яичной природы—претерпевание, даже пись ма не отправила. А сейчас пишу Вам, чтобы сердечно поблагодарить за коревую помощь, о которой мне только что сообщила Е. А. И<звольская>— и окликнуть на Пасху—и немножко сообщить о себе. Начнем с Мура, т. е. с радостного: Учится блистательно (а ведь—французский самоучка! Никто слова не учил!)— умен— доброты (т. е. чувствительности: болевой)— средней, См. перевод на с. 130. Марина Цветаева. ПИСЬМА 160 активист» философ»—я en beau et en gai, я —без катастрофы. (Но, конечно, будет своя!) Очень одарен, но ничего от Wunderkind’a, никакого уродства, просто—высокая норма. Сейчас коротко острижен и более чем когда-либо похож на Наполе она. Пастернак, которому я посылала карточку, так и пишет:—Твой Наполеонвд2. С Алей—менее удачно: полная эмансипация, т. е. служба (у Гавронского-сына3, между нами—задешево и на целый день, и, главное, после шести полных лет школы рисования)—служба, ее изводящая: худоба, худосочие, малокровие, зевота, вялость, недосыпание, недоедание и, те перь, корь. He-моя порода—ни в чем, сопротивление (пассивное)—во всем. Очень от нее терплю. Все это—между нами: слишком много будет злорадства. Главное же огорчение—ее здоровье: упорство в его явном, на глазах, разрушении. И —ничего не могу: должна глядеть. Много зла, конечно, сделали общие знакомые, годами ведшие подкоп. Но это, кажется— всегда. Вообще, все—всегда. С<ергей> Я<ковлевич) разрывается между своей страной—и семьей: я твердо не еду, а разорвать двадцатилетнюю совместность, даже с «но выми идеями»—трудно. Вот и рвется. Здоровье— среднее, т. е. все та же давняя болезнь печени. Н о — скрипит. А я очень постарела, милая Саломея, почти вся голова седая, вроде Веры Муромцевой4, на которую, кстати, я лицом похожа,—и морда зеленая: в цвет глаз, никакого отличия,—и вообще—тьфу в зеркало,—но этим я совершенно не огорчаюсь, я и двадцати лет, с золотыми волоса ми и чудным румянцем—мало нравилась, а когда (волосами и румян цем: атрибутами) нравилась—обижалась, и даже оскорблялась и, даже, ругалась. Просто— смотрю и вижу (и даже мало смотрю!) Главная мечта—уехать куда-нибудь летом: четыре лета никуда не уезжали, Мур и я, а он—так заслужил. («Мама, почему мы ездили на море, когда я был ГРУДНОЙ ДУРАК?!») Со страстью читает огромные тома Франц<узской> Революции Тье ра5 и сам» на собственные деньги (десять кровных франков) купил себе у старьевщика не менее огромного Мишлэ6. Так и живет, между Мишлэ и Микэй7. £. А. И<звольская> пишет, что Ваша дочь выходит замуж8. Как все это молниеносно! Помните, ее розовые и голубые толстые доколенные платья, к<отор>ые потом носила Аля? (Милая Саломея, не найдется ли для Али пальто или вообще че го-нибудь? Всякое даяние благо. Она теперь так худа, что влезет в Ваше, а ростом—с Вас, словом живой С(ергей> Яковлевич}. Если да, она Из хороших к веселых (фр.). С. Н. Андрониковой-Гальперн 161 сама бы заехала, п. ч. скоро возвращается на службу н у нее там обеденный перерыв. Хорошо бы, напр<имер>, юбку. У нее—нет.) Обнимаю Вас, милая Саломея, спасибо за память и помощь МЦ . Мы опять куда-то переезжаем: куда71 (До 1-го июля—здесь.) 112 Дорогая Саломея! Итак, будем у Вас,—Мур и я —в пятницу к 12 ч. 30—1 ч. А Аля, если разрешите, зайдет к Вам в другой раз,—мне гораздо приятнее повидать ся с Вами наедине» вернее: приятность здесь ни при чем, а просто, когда два говорят (а говорить будем мы, п. ч. мы, Вы как и я, «^-говорить не можем!)—итак, когда двое говорят, а третий слушает-'Нелепость. А Мур—не третий, п. ч. не только не слушает, но—не слышит: читает книжку или ест. Итак, до послезавтра. Наконец. Обнимаю Вас, люблю и радуюсь. МЦ . Среда, каж(ется> 18-го апреля 1934 г. Мур Вас помнит и тоже очень радуется. ИЗ Дорогая Саломея! Огромное спасибо за терм и смущенная просьба: попытаться при строить мне 5 билетов на мой вечер 1-го. Вещь (проза) называется: • Мать и Музыка1. Мне этот вечер необходим до зарезу, ибо вот уже четвертый месяц не зарабатываю ничем, а начались холода. Мы переехали в двухсотлетний дом, чудный, но от природы, а м. б. старости—холодный. Пишу, дрожа, как Челюскинцы и их собаки2. Обнимаю Вас (ледяными руками) и горячо благодарю за все бывшее и... еще быть имеющее. МЦ. 33, Rue Jean Baptiste Potin Vanves (Seine) 18-го Окт^ября) 1934 г. Андроникова-Гальперн Саломея Николаевна (Ивановна) (1888—19S2)—«пе тербургская красавица», близкая знакомая многих известных русских поэтов и художников. В 1919 г. покинула Россию, жила в Париже, в начале 1937 г. переехала в Лондон. С. Андроникова сама взяла себе отчество «Николаевна». 6 Зак. 162 Марина Цветаева. ПИСЬМА 162 Цветаева познакомилась с С. Н. Андрониковой-Гальперн в начале 1926 г. в Париже. «Эмигрантская моя жизнь освещена Цветаевой, встречами с нею,— рассказывала Саломея Николаевна.—Я сразу полюбила ее. Надо сказать, ее мало кто любил. Она как-то раздражала людей, даже доброжелательных. <...) Цве таева была умна, очень умна, бесконечно. <...> Говорила очень хорошо, живо, масса юмора, много смеялась. Умела отчеканить фразу. Не понимаю, как она могла не нравиться людям. <...> Никогда я не видела такой бедности, в какую попала Цветаева. Я же поступи ла работать к Вожелю в модный журнал, прилично зарабатывала, получала тысячу франков в месяц и могла давать Марине двести франков» ( В а с и л ь е ва JÏ. Альбион и тайна времени. М.: Современник, 1983. С. 222 —223). К ним Андроникова-Гальперн прибавляла деньги, которые ей давали знакомые. Выпла та «иждивения» продолжалась семь лет и прекратилась в 1934 г. Последняя встреча Цветаевой с Андрониковой-Гальперн состоялась в 1939 г., в конце мая, накануне отъезда Цветаевой в Россию. «Саломея Николаевна жила тогда уже в Англии и, приехав в очередной раз в Париж, попрощалась с Цветаевой. Они встретились в маленьком кафе на Сен-Жерменском бульваре, худа Марина Ивановна пришла с Муром». (Часть речи. Нью-Йорк. 1981/1982. № 2/3. С. 39.) Сохранилось сто двадцать пять писем Цветаевой к С. Н, АндрониковойГальперн (оригиналы их находятся в РГАЛИ). Из них впервые были опубликова ны: 70 и 79—Часть речи. Нью-Йорк. 1981/1982. >fe 2/3 (публикация В. Полухиной); 99—День поэзии. М.: Сов. писатель, 1980 (публикация Л. Васильевой); 1, 2, 9, 2$, 49, 53, 61, 62, 65, 72, 73, 80, 86 -8 8 , 110-112 (часть из них с купюра ми)— Вестник РХД, 1983, 138 (публикация Г. П. Струве). Двадцать писем впервые увидели свет в переводе на итальянский, выполненном С. Витале. (См.: C v e t a e v a М. Desetri Luoghi. Lettere 1925—1941. Milano. Adelphi edizioni, 1989.) В настоящем издании письма публикуются по хранящимся в архиве состави теля копиям (часть из них—с оригиналов) ста тринадцати писем. 1 1 По-видимому, речь идет о предстоящем бракосочетании Андрониковой с А. Я. Гальперном, которое должно было вскоре состояться в Лондоне. (Для Андрониковой это был второй брак.) О А. Я. Гальперне см. комментарий 5 к письму 6. 2 В Лондоне Цветаева была лишь один раз, с 10 по 25 марта 1926 г. (См. письма к П. П. Сувчинскому в т. 6.) 3 Речь идет об иждивении, которое Цветаева получала из Чехословакии. (См. письма к В. Ф. Булгакову.) 4 То есть редакторам журнала «Воля России» (см. письмо 19 к А. А. Тес ковой в т. 6). 5 Имеется в виду дневниковая проза Цветаевой «О Германии» (т. 4). 6 Поэма «Лестница», завершенная 21 июля 1926 г. (т. 3). 7 Первый номер «Верст» вышел в конце июня 1926 г. См. письма к П. П. Сув чинскому (т. 6). С большой степенью вероятности можно предположить, что приводимая цитата из Овидия в памяти Цветаевой восходит к сборнику С. Парнок «Стихотво рения» (1916), где эта строка стоит эпиграфом к четвертому разделу сборника, а также завершает собой стихотворение «Если узнаешь, что ты другом упрямым ♦ В письме к Г. П. Струве от 27 сентября 1965 г. Андроникова-Гальперн называет другие цифры: заработок 1500 и 500—Цветаевой. (Вестник РХД, 1983, № 138. С. 165.) Эти суммы, по-видимому, относятся к 1933—1934 гг. Фрагмент еще одного письма приведен в комментариях к письму 56. Полным его текстом мы не располагаем. 179 В. А. Сувчннской В. А. С У В Ч И Н С К О Й 1 г. Si. Gilles-sur-Vie, 6-го сентября 1926 Добрый вечер, дорогая Вера Александровна! Пишу Вам после ужина, в тот час, когда Вы с Петром Петровичем приходили, посему—обычное приветствие. (Только сейчас поняла, что Вы, непривычная к моей руке, еще ни одной буквы не поняли, и пер вую—р, например, или Ь поймете только в конце.) Сначала о Муре, верней о Мурах—Вашем и моем. Ваш чудесен, лучше, т. е. четче, нельзя. Вышла даже дырка на штанишках. Лучшее Мурино или как говорит С<ережа> —муриное-изображение. Нежное спа сибо Вам: океанский, вернее caxàpcKitâ Мур увековечен1. Теперь о моем: мой, в данный час, неудачней вашего. Вот уже две недели на диете, желудок не налаживается, похудел. Чудный живот спал, становится, к моему огорчению (о Муре говорю), просто хорошо-глядящим ребенком. Мне этого мало. Говорит: Лель (Лелик)2, Аля и дядя, совсем отчетливо. Громко и многоречиво ругается (в маленьком садике) на прохожих. В 5 ч. (после моря) перестал спать, два дня сряду дико баловался, пришлось прекратить. Мой «писательский» час еще урезался. Либо мою посуду—Аля с Муром, либо Аля—посуду, я с Муром. С<ережа> и Аля (животы) наладились, С<ережа> очень похудел. В данный час терзается угрозой хозяйки потянуть нас к мировому за стирку (фактически: ополаскиванье двух детских штанов) в комнате... Когда я ей кротко возразила, что ополоснуть не есть стирать, она послала меня: «dans le derrière du chien voir si j ’y suis», на что получила созерцательное: «Vous у êtes sûrement». Грозится жандармами и высе лением... Целые дни шепчется с разными дамами и куаффами, носится но городу, шепча и клевеща. Ваша хозяйка, очевидно, будет лжесвиде тельницей. Боюсь себя на суде: 1) юмора 2) откровенности и —чтобы не насчиты вать—общего ПОДЪЕМА... далеко заводящего! Как пример: Лелика, спокойно сидевшего с Алей на приступеньке ia книжкой, выгнала из сада с воплями: «Assez d'étrangers dans mon jardin!», на что Аля потом, целый день пела (напев «Il était une bergère»)—«П était une Madame—ron, ron, ron, ron, petit patapon—il était une Madame—qui gardait son jardin comme un chien, qui gardait son jardin comme un chien». В собачью задницу (и т. д .—непереводимое ругательство) (фр.). Вы уже наверняка там (фр.). С меня хватит иностранцев в моем саду! (фр.) ♦ «Жила-была пастушка».—«Жила-была мадам (припев)—Жила-была мадам, которая охраняла свой сад, как собака» (фр.). Марши Цветаева. 180 ПИСЬМА Погода разная. Еще купаемся. Андреевские дети на суше великаны, в воде тритоны9. Я в жизни не видела такого купанья. Вода для них воздух,— проще воздуха. Выйдя на берег, перешвыриваются— как фо кусники шарами—целыми глыбами. Все трое черные, все трое огром ные (крохотный—куда меньше Али—14-летний младший внезапно, в 4 месяца, вырос с Сережу), все трое ловкие. Таких здесь нет, да и нигде нет. 5-го (вчера) был день Алиного тринадцатилетия (праздновали по-новому, по-настоящему 5/18-го), жалела— да все жалели— что вас обоих нет: были чудные пироги: капустный и яблочный, непомерная дыня и глинтвейн. Аля получила ко дню рождения: зубную щетку и пасту (ее личное желание), красную вязаную куртку—очарователь ную,—тетради для рисованья, синие ленты в косы и две книги сказок: Гримма (увы, по-франц<узски>!) и —полные—Перро, с пресловутыми moralités. Лелик поднес ей огромный букет (шел озабоченный и сияю щий, как жених) и —оцените!— склянку кюрасо, которого Аля не стала пить, потому что «крепко и жжется». Была у нас и бедная (т. е. мне ее жалко) родственница А<нны> И<лышичны>4—немножко отойти от сво их великанят—пасет их целые сутки. Сейчас иду х А<лександре> 3<ахаровне)5—уезжает послезавтра в Па риж. И С<ережа> наверное скоро. С ужасом думаю о предстоящем мне единоличном сожительстве с бесовкой (хозяйкой)—и о всех мебелях, которые придется покупать. Не весь ли дом перестраивать? Скажет— отсырйли (Муркиными штанами) стену. Может быть окажусь в тюрьме. На этом прискорбном предположении кончаю. Целую Вас, дорогая Вера Александровна, сердечный привет П<етру> П<етровичу>. Переписку Тезея кончила. МЦ. Это письмо написано, как Вы любите: не опоминаясь. Напомните П<етру> П<етровичу> Вена Stoll, Griechische Mythologie ом знает (из области розовых фартуков: Vortuch). 2 Дорогая Вера Александровна. Недавно приехала1 в очень рада буду Вас повидать. Лучше—в б ч. вечера, когда дневные заботы, частью, сброшены. Из Кламара доезжаете до Bellevue. 31. Boulevard Verd. От вокзала три минуты ходу. Увидите и услышите (крик ослика и т. д.) Мура. Итак, жду. МЦ. Bellevue, 7-го окт(ября) 1926 г. — Дом большой, с башенкой, в саду. Старая железная решетка, в ней калитка2. Моральными сентенциями (фр.). В. А. Сувчивской 181 3 Медон, 14-го ап(реля) 1927 г. Дорогая Вера Александровна, Спасибо от всего сердца Вам и Петру Петровичу за помощь и уча стие, и еще—Петру Петровичу отдельно—за безупречное поведение во время дивертисмента. Хозяйка Студии (Бутковская)’ неизвестно почему была в холодной ярости, кажется п. ч. шипели на шуршавших бумагой. Я так рада, что вечер кончился! Поцелуйте от меня Вашу маму, ее присутствие меня сердечно тро нуло, очень хочу ее повидать, она мне чем-то напоминает мою мать, я не ошибаюсь. Приходите как-нибудь завтракать с нами (в 12 ч. не взыщите, если попадете на что-нибудь скучное—потом пойдем с Муром в лес, полазим. Целую Вас. М. б. условитесь с С<ергеем> Яковлевичем) о дне? Тогда попадете на не скучное (относительно<)>. Да! Я у Вас забыла своего КУРИЛУ (роговой, двуцветный) то есть мундштук, С<ергею> Яковлевичу) лучше не передавайте - потеряет— привезите сами. 4 Понтайяк, уже 1-го сентября 1928 г., 2 ч. ночи Вы конечно не ждете этого письма, как не ждала его я. (Мысль: нужно ли дальше? Все уже сказано! Факт письма присутствующему, тб, что не смеешь сказать, а что не смеешь сказать? Ясно.) Для пущей же ясности: мне жалко, что Вы уезжаете. Потому что я Вас люблю. Полюбила за эти дни. Полюбила на все дни. За гордость. За горечь. За му<д)рость. За огромную доброту. За не знающий ее—ум. За то, что Вы—вне пола. (Помните, мы шли, и я Вам сказала: «зачем на духу? Как духу!») За душевное целомудрие, о котором упоминать— уже не целомудрие. За то, что Вы так очевидно и явно растете—большая. За любовь к котам. За любовь к детям. Когда у Вас будет ребенок, я буду счастлива. Мне очень больно расставаться с Вами. Кончаю в слезах. Письмо разорвите. М. Сувчинская (урожденная Гучкова, во втором браке— Трейл) Вера Александ ровна (1906—1987)— дочь А. И. Гучкова (см. письмо к нему). Унаследовала от отца кипучую энергию и тягу к авантюрам. Деятельно участвовала в эмигрант ской общественной жизни. Какое-то время В. А. Сувчинская разделяла евразий ские убеждения мужа. С начала тридцатых годов, после развода с Сувчинским, ее взгляды становятся все более просоветскими и прокоммунистическими. В 1936—1937 гг. вместе с С. Я. Эфроном и К. Б. Родзевичем занималась отправкой в Испанию добровольцев, в основном русских эмигрантов, возможно, участвовала и в другой «нелегальщине» под контролем НКВД (см. о ней в этой связи: Alain Brossât. «Agents de Moscou». Paris, Gallimard, 1988. C. 216-231; Peter Huber. «Der Mord an Ignaz Reiss 1937 bei Lausanne...»—Revue suisse d’histoire. Марина Цветаева. ПИСЬМА 182 Basel, vol. 40,1990. С. 396—397). В тридцатые годы В. А. Сувчинская была дружна с Ариадной Эфрон. Первые три письма впервые опубликованы: Revue des Études slaves. Paris, 1992, LXIV/2 (публикация Ю. Клюкина, В. Козового и JI. Мнухина), письмо 4 — Звезда, 1992 (публикация И. Д. Шевеленко). Письма печатаются по текстам первых публикаций. 1 1 Речь идет, по-видимому» о фотографиях Мура, сделанных В. А. Сувчинской во время ее пребывания в Сен-Жиле в июле. 2 Олег ТуржанскиЙ. 3 См. письмо 11 к П. П. Сувчинскому и комментарий 3 к нему (т. 6). 4 См. там же (т. 6). s А. 3. Туржанская. См. письмо 11 к П. П. Сувчинскому и комментарий 6 к нему (т. 6). 2 1 Цветаева покинула Сен-Жиль 2 октября и поселилась в пригороде Пари ж а—Бельвю. 2 См. также письмо 21 к А. А. Тесковой (т. 6). 3 1 Бутковская Наталья Ильинична (1878—1948)— режиссер и актриса. В 1920-х годах в Париже принимала активное участие в дивертисментах для детей и взрослых. Поставила в театре Cotisée несколько спектаклей на фран цузском языке. Е. А. Ч Е Р Н О С В И Т О В О Й <Около 15 января 1927 г.У Дорогой друг, отвечаю Вам под непосредственным ударом Вашего письма2. О смерти Рильке я узнала 31-го, под Новый год, от случайного знакомого3, и как-то ушами услышала, как-то ушами, т. е. мимо ушей. Осознание пришло позже, если можно назвать осознанием явления— действенное и вызывающее непризнание его. Ваше письмо застает меня в полном (и трудном) разгаре моего письма—к нему4, невозможного, потому что нужно сказать всё. Этим письмом с 31 декабря—живу, для него бросила «Федру» (II часть «Тезея», задуманного как трилогия— но из суеверия------- ). Это письмо, похоже, никогда не кончу, потому что когда «новости» изнутри... Еще останавливает меня его открытость (письма). Открытое письмо от меня—ему. (Вы знали его и, может быть, узнаете меня.) Письмо, которое будут читать все, кроме него! Впрочем, может быть, отчасти сам его пишет—подсказывает. Хотите одну правду о стихах? Всякая строчка—сотрудничество с «высшими силами», и поэт— Е. Л. Черносвитовой 183 много, если секретарь!—Думали ли Вы, кстати, о прекрасности этого слова: секретарь (secret)? Роль Рильке изменилась только в том, что, пока жил, сам сотруд ничал с —, а теперь— «высшая сила». — Не увидьте во всем этом русской мистики! Речь-то ведь о земных делах. И самое небесное из вдохновений—ничто, если не претворено в земное дело. Очень важно для меня: откуда у Вас мой адрес? Из Bellevue ему писала всего раз—открытку, адреса не было, на Muzot5. На последнее мое письмо (из Вандеи) он не ответил, оно было на Ragaz, не знаете, дошло ли оно? Еще: упоминал ли он когда-нибудь мое имя, и если да, то как, по какому поводу? Еще не так давно я писала Борису Пастернаку в Москву: «Потеряла Рильке на каком-то повороте альпийской до роги...»6 Теперь—важнейшее: Вы пробыли с ним два месяца, а умер он всего две недели назад. Возьмите на себя огромное и героическое дело: вос становите эти два месяца с первой секунды знакомства, с первого впечат ления, внешности, голоса и т. д. Возьмите тетрадь и заносите— сначала без системы, каждое слово, черту, пустяк. Когда будете записывать последовательно,—все это встанет на свое место. Ведь это еще почти дневник—с опозданием на два месяца. Начните тотчас же. Нет времени днем— по ночам. Не поддавайтесь священному, божественному чувству ревности, отрешенность (от л, мне, -мое)—еще божественнее. Вспомните книгу Эккермана, единственную из всех дающую нам живого Гёте7. Боюсь, что, получив мифологию1, буду плакать. Пока—ни одной слезы: времени нет, места нет (всегда на людях), а может быть, по чести, охоты нет: неохота—есть. Плакать—признать. Пока не плачу—не умер. Я никогда его не видела, и для меня эта потеря—в духе (есть ли акие?!). Для Вас потеря бывшего, для меня—небывшего. Потеря Савойи 1 с ним— куда никогда не поеду,—провалившейся 31 декабря со всеми Альпами—сквозь землю... На некоторые места карты не хочу смот а т ь —как вообще ни на что. Ко всему этому присоедините, что не принадлежу ни к одной церкви... Черносвитова Евгения Александровна (1903—1974)— переводчица, препода на ильница иностранных языков; в 1926 г .— секретарь Рильке. В сентябре 1926 г. Черносвитова была рекомендована Рильке в качестве секретаря. «Несколько недель тому назад,— сообщала Черносвитова в письме к Л. О. Пастернаку 15 ноября 1926 г.,—узнала я через кн<ягишо) Горчакову, что Райнер М. Рильке ищет секретаря, и именно русскую! И так судьба направила меня к нему,— добрая, милостивая, великая судьба!» (Письма 1926 года. С. 201.) Впервые—Новый мир (1969. Ук 4. С. 199), где опубликовано по тексту, неостановленному А. Эфрон по черновой тетради М. Цветаевой. Печатается но тексту первой публикации. ♦ Тайный (фр.). 184 Марина Цветаева. ПИСЬМА 1 Датировано Ариадной Эфрон. 2 Видимо, Черносвитова сообщила Цветаевой об отправке ей книги мифов (см. ниже) и послала ей фотографию Рильке (см. письмо 3 к Н. ВундерлиФолькарт). См. комментарий к поэме «Новогоднее» (т. 3), а также письмо 16 Б. JÏ. Пастернаку и комментарий к нему (т. 6). к 4 Имеется в виду поэма «Новогоднее». 5 Открытка Цветаевой от 7 ноября 1926 г. была отправлена по адресу: Suisse. Château de Muzot s/Sierre (Valais) Письмо Цветаевой, где были бы приведены эти слова, не обнаружено. 7 См. комментарии к статье «Кедр. Апология» (т. 5). 9 См. письма 11 к П. П. Сувчинскому и 19 к Б. Л. Пастернаку (в т. 6), письма 9 к Р.-М. Рильке и 1 к Н. Вундерли-Фолькарт. «Мифология» была получена Цветаевой от Черносвитовой в середине января 1927 г .— «через две недели после его смерти» (см. упомянутое письмо к Н. Вундерли-Фолькарт). П. П. С У В Ч И Н С К О М У и Л. П. К А Р С А В И Н У Bellevue, 9-го марта 1927 г. Многоуважаемые Петр Петрович и Лев Платонович, Только что прочла Ответ Вишняку1 , подписанный вами обоими, и тут же, под ударом, не дождавшись Сережиного возвращения, пишу вам. «Среди ближайших сотрудников в редакции Верст есть евреи...» Тут кончается ваше письмо и начинается мое. Когда редактора—счетом три и имена их: Сувчинский, Святополк- Мирский и Эфрон, ссылка на редакторов-евреев естественно относится к последнему. Итак: Сергей Яковлевич Эфрон — довожу до вашего сведения— Сергей Яковлевич Эфрон родился в Москве2, в собственном доме Дурново. Гагаринский пер<еулок> (приход Власия). Отец— Яков Константинович Эфрон, православный, в молодости народоволец5. М ать—Елисавета Петровна Дурново4. Дед—Петр Аполлонович Дурново, в молодости гвардейский офицер, изображенный с Государем Николаем I, Наследником Цесаревичем и еще двумя офицерами (один из них—Ланской)5 на именной гравюре, целой и поныне. В старости—церковный староста церкви Власия. Мой муж—его единственный внук4. Детство: русская няня, дворянский дом, обрядность7. Отрочество: московская гимназия, русская среда. Юность: женитьба на мне, университет, военная служба, Октябрь, Добровольчество. Ныне— евразийство8. П. П. Сувчинскому и Л. П. Карсавину 185 Если сына русской матери н православных родителей, рожденного в православии, звать евреем— 1) то чего же ст0ят и русская мать и право славие?—2) то как же мы назовем сына еврейских родителей, рожден ного в еврействе—тоже евреем? Ходасевич, говорящий об одном из редакторов, носящем фамилию Эфрон, был... точнее. Делая С<ергея) Яковлевича) евреем, вы оба должны сделать Сувчинского—поляком, Ходасевича—поляком1 , Блока-немцем (Магде бург)п, Бальмонта—шотландцем12, и т. д. Вы последовали здесь букве, буквам, слагающим фамилию Эфрон — и последовали чисто-полемически, т. е. НЕЧИСТО—ибо смеюсь при мысли, что вы всерьез—хотя бы на одну минуту—могли счесть С<ергея) Я ковлевича) за еврея. Вы—полемические побуждения в сторону—оказались щепетильнее московской полиции, на обязанности которой лежала проверка русского происхождения всякого юноши, поступавшего в военное училище,— и таковое происхождение—иначе и быть не могло—за С<ергеем) Я к о в левичем), —признавшей. Делая С<ергея) Я ковлевича) евреем вы 1) вычеркиваете мать 2) вычеркиваете рожденность в православии 3) язык, культуру, среду 4) самосознание человека и 5) ВСЕГО ЧЕЛОВЕКА. Кровь, пролившаяся за Россию, в данном случае была русская кровь и пролита была за свое. Делая С<ергея> Я ковлевича) евреем, вы делаете его ответственным за народ, к которому он внешне—частично, внутренно же—совсем непри частен, во всяком случае—куда меньше, чем я! Наднациональное ни при чем, с какой-то точки зрения Heine и Пас тернак не евреи, но не с какой-то, а с самой национальной точки зрения и чувствования—вы неправы и не вправе. Говорите в своих статьях о помесях, о прикровях, и т. д., ссылаться на еврейство «одного из редакторов» я воспрещаю13. Марина Цветаева P. S. Евреев я люблю больше русских и может быть очень счастлива была бы быть замужем за евреем, но—что делать—не пришлось. Сувчинский П. П .—см. письма к нему в т. 6. Карсавин Лев Платонович (1882—1952)—русский историк, философ, бого слов. В 1922 г. по настоянию Ленина был вместе с другими «буржуазными учеными» отстранен от академической работы, а затем арестован и в числе большой группы представителей интеллигенции выслан из РСФСР. Хотя одно время Карсавин много печатался в разных евразийских изданиях, однако от предложения Сувчинского участвовать в «Верстах», журнале, не вполне евразийском, сперва хотел отказаться. Все же во втором номере «Верст» поя вилась его статья «Без догмата», а в третьем—его работа, связанная тематически с публикуемым письмом Цветаевой и его контекстом: «Россия и Евреи» (там же—ответ на нее А. 3. Штейнберга н его же статья «Достоевский и еврейство», опубликованная по просьбе Карсавина). Он, в частности, пишет: «Конечно, Марина Цветаева, ПИСЬМА 188 противоречивости движения, оно за короткий период вылилось в различные течения, довольно различавшиеся между собой, порой полярные прежде всего в оценках происходящего в России». С. Я. Эфрон примкнул к евразийскому движению еще в Чехословакии. В 1926—1929 гг. он стал в Париже более заметной фигурой в движении (в 1928 г. вошел в редакционную коллегию газеты «Евразия»), что объяснялось не только его сближением с Сувчинским и Карсавиным или самоотверженной издательской работой. В эти годы социально-политическая проблематика и партийно-организационный активизм окончательно возобладали в евразийстве, отодвигая на задний план то, что, собственно, и составляло его исходную теоретическую базу. Свойст венная движению изначально антиреставраторская позиция переходит теперь в попытки дифференциации «западнического» коммунизма и большевизма «рус ской стихии», тогда как в левонастроеиной парижской («кламарской») группе, где активен был С. Эфрон, она все более явно окрашивается в просоветские тона. Именно этой потерей самостоятельности и независимости (на фоне чекистских провокаций, слухов о прямой вербовке и фактов, ее подтверждающих) объясняет ся отход от движения в 1928 г. Н. С. Трубецкого и П. Н. Савицкого, через год— П. П. Сувчинского и вскоре последовавшая самоликвидация журнала. Однако С. Я. Эфрон уже в 1926 г. был к такой потере вполне готов. В начале июля, после выхода первого номера «Верст», он излагал Сувчинскому свою программу новой издательской деятельности на иностранных языках: «Не пресловутая наша пропа ганда евразийства, а пропаганда евразийцами советского дела». 9 П. П. Сувчинский был поляк по отцу, граф Шелига-Сувчинский. 19 Дед Ходасевича по отцу был польским дворянином. 1 1 Прадед Блока по отцу был уроженцем мекленбургских земель (северная Германия). |а Предание о шотландском происхождении бытовало в семье Бальмонта. ' Сувчинский, в сущности, должен был полностью согласиться с содержани ем (если не с тоном) цветаевского письма. Об этом свидетельствует письмо к нему от 17 марта 1927 г. Д. П. Святополк-Мирского, который отозвался на «инцидент» с Цветаевой: «Марина полна неожиданностей, но я считаю, что Вы поступили нетактично и защищать Вас перед ней не буду. Нашу батавскую слезку надо беречь, она разлетается от одного укола. Напомню Вам, что по поводу статьи Ходасевича Вы, в письме ко мне, в числе преступлений его сочли „указание на еврейское происхождение Эфрона4 4 » (S m i t h G. S. The Letters of D. S. Mirsky to P. P. Suvchinskii, 1922—31. Birmingham, 1995. P. 81). С. В. П О З Н Е Р У 1 Bellevue (S. et О.) 31, Boulevard Verd 25-го марта 1927 г. Малый Соломон Владимирович, Вновь обращаюсь к Вам с большой просьбой поддержать мое хода тайство о выдаче мне пособия с вечера. Если будут говорить, что я устраиваю вечер1—знайте, что это вечер на ТЕРМ, в маленькой студии всего на 100 человек. Так уж сладилось, что я всегда Вас—все о том же—прошу До свидания, сердечный привет Вам и Вашим. МЦ. С, В. Познеру 189 2 Meudon (S. et О.) 2t Avenue Jeanne dArc 23-го декабря 1927 г. Милый Соломон Владимирович, Не была на писательском собрании1 потому, что хожу бритая (после скарлатины) и по возможности не показываюсь. Та же бритая голова, ке говоря уже о моей нелюдимости, полная обеспеченность моей всяче ской непригодности в делах вечера. Будьте другом, скажите кому, куда и когда подавать прошение, боюсь, что меня забудут. (Говорю о деньгах с будущего вечера писа телей.)2 Заранее благодарная Вам. МЦветаева. P. S. Еще просьба! Помните, Вы в прошлом году говорили мне, что есть возможность получать от русских американцев (Вы конечно знаете о чем говорю) ежемесячное пособие3. Я тогда сообщила г<оспо)же Чльяшевич4 свой адрес, но этим дело и кончилось. Как его двинуть? Кого и как просить? Я очень нуждаюсь. 3 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 26-го янв(аря} 1929 г. Милый Соломон Владимирович, Разрешаю себе напомнить Вам, что я от писательского вечера1 получила только 200 фр<анков> и очень рассчитываю еще на 100, если по примеру прошлых годов мне присуждено 300 фр<анков>. Может быть Вы мне дошлете их просто в письме? Всего хорошего, сердечный привет. МЦветаева. Познер Соломон Владимирович (1880—1946)—журналист. В 1921 г. выехал со своей семьей за границу и в том же году поселился в Париже. Сотрудничал в «Последних новостях» и еженедельнике «Еврейская трибуна». В 1920-е годы был генеральным секретарем Комитета помощи русским писателям и ученым. С этим обстоятельством связаны письма Цветаевой к нему. Публикуются впервые по оригиналам, хранящимся з архиве С. В. Познера в Париже. 1 1 Речь идет о предполагаемом вечере М. Цветаевой в первой поло вине апреля 1927 г. в студии Н. И. Бутковской. См. также письма 6 и 12 к С. Н. Андрониковой-Гальперн н письмо 3 к В. А. Сувчинской. 190 Марина Цветаева, ПИСЬМА 2 1 Годичное общее собрание членов Комитета помощи русским писателям и ученым состоялось 24 ноября 1927 г. в помещении парижского Земгора (33, Rue de Prony). Речь идет о готовящемся благотворительном новогоднем писательском вечере 13 января 1928 г., который устраивался в пользу Комитета в отеле «Лютеция». Предполагалась постановка спектакля «Неожиданный конь, или Чудовищная Мамка» с участием А. И. Куприна, Б. К. Зайцева, А. Яблоновского. 3 Организованный в Вашингтоне Фонд помощи литераторам н ученым (председатель—С. М. Животовский) помогал некоторым писателям, жившим во Франции (по ходатайству парижского Комитета). 4 Ельяшевич Фаина Осиповна—член Комитета. 3 1 См. предыдущее письмо и комментарий 2 к нему. А Н Н Е ДЕ НО АЙ {Май 1927} Сударыня! Я не читала Вашей книги Честь Страдать, и, не прочитав ее, вот что я о ней думаю. Это Ваша последняя книга и, будучи последней, она наиближайшая к следующей, значит—Ваша почти самая великая. Это Вы последнего полночного удара: Вы из уже-завтра. Честь Страдать. Если бы Вы написали «Счастье Страдать», М. Мартен дю Гар был бы доволен (почему бы не «Удовлетворение Страдать»?), вот одно из прелестных противоречий, в отсутствии кото рых он Вас упрекает1. Но Вы никогда не написали бы «Счастье Стра дать». Анна де Ноай первых своих книг могла бы написать «Страсть Страдать»2. Или чуть позже—Гордость Страдать. Но послевоенная А т а де Ноай могла сопоставить Страдание только с Честью. (Счастье и Страдание. Как будто счастье соответствует страданию. Счастье соответствует только самому себе: удовлетворять Счастье-удов летворение, вот что он хочет вместо Честь Страдать. Счастье удовлетво рить... М. Мартен дю Гара!) Честь Страдать. Холод. Каска Паллады1 на раненом лбу. Двойной холод лба и каски. (Ноай в каске, никогда не в маске. Вы-то знаете причину рифмы...) Сказав послевоенная Ноай, я не думала' наперво о великой войне, а о величайшей из войн: о великой войне жизни, Бога в нас с человеком в вас, где Бог победитель. Но и великая война тут тоже при чем: металлический отсвет. Вашу книгу, сударыня, никогда не полюбят. Пришел час Вам сказать: «Они не поймут тебя, Жан-Жак»4, так же, как они никогда тебя не поняли (любить—не значит понимать, любить—это молиться, а молиться—это 191 Анне де Ноай не понимать),—потому что им никогда не быть тобой (мной)—(я говорю о великом я, разнообразном и едином я Жан-Жака» Ноай» о всяком величии—через это ты я сумею найти и Вы!)—поскольку один из лучших молодых людей» (это он и есть—«Семья Тибо»?5 Печально)—этот Марсн дю Гар сумел найти в Ваших первых книгах одни советы (Вы— 1 и советы!) если не прямо для жизни, то по крайней мере для удовольст вий. Дурак (простите мне это слово), кто поверил, что Вы поэт— ни слово, прочел поэта!-дословно, не переводя Вас на Ваш язык, где всякая вещь лишь имя, лишь страсть, в своей двойной красоте. «Возмож но» и в этом моя ограниченность, я сужу о «Чести Страдать» из того возраста (как стар их молодой детский взгляд), когда стихи госпожи де Ноай давали молодости...» Мартен—ты остался сосуном, а госпожа де Ноай выросла. (Вы-то были вскормлены на груди самой Этны! Этна: мл Iь-кормилица. Этна—могила Эмпедокла6.) Мартен, ты мне напоми наешь маленькую детскую хрестоматию, в которой автор мило сетует ни то, что Вы не склонились (склонились—почему бы не на все четыре пины!) над детством, сожалеющим о том поэте, которого оно в Вас не имело. Сударыня, Вы будете смеяться! Мои книги я пишу для вас, молодых людей. И оставлю в них...7 Ну что же, Честь Страдания—это ускользающее яблоко, остаются Юльке зубы. Боби хнычет над яблоком, которое он совсем по-глупому, ' опссм по-бебешески принял за съедобное яблоко, тогда как оно Жизни н смерти. Жизнь и смерть. Эти—для Вас имена, для него— слова—встречаются и в его статье (какая жалость, этот большой грязный журнал с его мо(>!рстами людишек, бесконечный (журнал) с бесконечными (людишка ми), какое надругательство над Вашей единственностью, над Вашим именем пустынным и вершинным, всегда одиноким, потому что единст венным. Какая общая яма славы. Жизнь и смерть. «Вот она уже не любит ни жизнь ни смерть, так как os крыла небытие». Молодой человек, раз перед небытием стоит оп ределение, то оно уже что-то. Раз она его открыла, то оно есть. И как ему не быть, раз она есть. (Ах, какую прекрасную статью, нет—все сктить о Небытии и госпоже де Ноай.) Если бы я могла Вам сказать m a Нашем языке: раз оно есть (небытие), значит это еще жизнь (и смерть). Любовь к небытию. Ощущать себя больше не чувствующей. Себя ощуиипь больше себя не чувствующей. Вот врожденное, изначальное проти воречие, которое Вы (Мартен) с глупым сожалением больше не находите в сфофах поэта. Если бы Вы сказали: «и вот, она больше ничего не гж >Г)И ...» Вы были бы правы по ходу фразы, но Ваша фраза солгала бы. 1 !!ы предпочли— и в этом некоторое благородство— сочинить плохую ф|Ш )у и сказать правду. Ибо она открыла его, Небытие, подобно тому йк Франсиско Писарро открыл Мексику! 1 Разум.—Небольшой перерыв.—Это первое слово, бросившееся мне в I лаза, схватившее меня за глаза, после Вашего имени, и, не читая, с ухом (физически) на макушке: «Ах, вот в чем дело! Теперь ее упрекают 194 Марина Цветаева. ПИСЬМА А. М. Г О Р Ь К О М У 1 (Начало августа 1927 г.у Дорогой Алексей Максимович! Обнимаю Вас и благодарю за Асю1 . Мы с ней мало видели добра в жизни, потому что нас всю жизнь считают сильными и —< ...) счастли выми. Очевидно, такие и есть. Если Ася будет Вас раздражать— не сердитесь, стерпите < ...) Она— предельно добра. Посылаю Вам книги2—что есть, может быть, достану для Вас цель ного «Крысолова»3. Писать мне о них не нужно, так что примите это просто, как знак дружбы, просто—от сердца к сердцу. ...Кстати, одно из первых моих детских, младенческих воспомина ний—слово «Мальва»4—то ли наша, осенняя, на клумбе в Тарусе, то ли Ваша, из уст матери, тогда совсем молодой. Еще одно: мать однажды, возвращаясь с концерта Гофмана5, привела домой собаку» увязавшуюся за ней,—желтую—и вопреки отцу и прислуге поселила ее у нас в доме. Назвала Челкаш. Через три дня собака ушла. Мы плакали, я —пуще всех. Вот Горький моего младенчества—еще до букв, из которых слага лись Вы—моего детства. О позднейшем, вплоть до пражского у Ходасе вича7,—расскажу потом. При встрече?—Спасибо за пожелание ее. И еще раз—спасибо за Асю. Марина Цветаева8. 2 5. О J Meudon ( et 2, Avenue Jeanne dArc г. 8-го октября 1927 Дорогой Алексей Максимович, Пишу Вам на этот раз заказным1. (Руки вымойте, письмо сожгите)2. В том, пропавшем, рассказывала Вам о Вас моего младенчества: слове Ma пьва и собаке Челкаш. И еще благодарила Вас за миртовую веточку, упавшую из Асиного письма ко мне в раскрытую тетрадь на строки: ...в кустах Миртовых— уст на устах!3 Лист, вернувшийся в дерево, мирт, вернувшийся в мирт. (Строки из пишущейся Федры. Как Вы помните, она повесилась на том самом миртовом деревце, под которым всегда сидела, думая об Ипполите.) И еще благодарила за Асю за всю Вашу доброту, покрывшую всю людскую обиду. Ася должна была передать Вам Царь-Девицу4, других книг у меня не было, но скоро выходит моя книга стихов «После России», т. е. все лирические стихи, написанные здесь. Вышлю. А М. Горькому 195 Вы просите о Гёльдерлине? Гений, просмотренный не только веком, но Гёте5. Гений дважды: в нашем и в древнем смысле, то есть: такие чаще над поэтами бдят, чем сами пишут. Величайший лирик Германии, больше Новалиса. Родился в 1770 г., готовился, сколько помню, снача ла в священники—не смог7—после различных передряг поступил гувер нером в дом банкира Гонтара, влюбился в мать воспитанников (l)iotima9, вечный образ его стихов)—не вышло и выйти не могло, ибо tâech не выходит,—расстался—писал— плутал—и в итоге 30-ти с чем-то Jiei от роду впал в помешательство, сначала буйное, потом тихое, ; лившееся до самой его смерти в 1842 г.10. Сорок своих последних 1 (к шумных лет прожил один, в избушке лесника, под его присмотром. Целыми днями играл на немом клавесине. Писал. Много пропало, кое-что уцелело. В общем собрании стихов эти стихи идут под названием «Aus der Zeit der Umnachtung». (Umnachtung: окруженность ночью: оноченность: помраченность). Так немцы, у больших, называют безум на. Вот строка из его последнего стихотворения: Was hier wir sind wird dort ein Gott erganzen11— лейтмотив всей его жизни. Забыла упомянуть Вам о роковом значении в его жизни Шиллера, не понявшего ни рода дарования,— чисто эллин ского (толкал к своему типу баллады)—ни, главное, существа, бесконеч но нежного и уязвимого12. Письмо к Шиллеру, на которое последний не ответил, так и осталось вечной раной. Как поэт, говорю о материале слова, совершенно бесплотный, даже оедный. Обычная рифма, редкие и бедные образы—и какой поток и \ ничего. Чистый дух и —мощный дух. Кроме стихов, за жизнь—проза, . Hiperion3, письма юноши, мечтающего о возрождении той чудесная Греции—и срывающегося. Апофеоз юноши, героики и дружбы. О Гёте и Гёльдерлине. Гёте—мраморный бог, тот—тень с Енисей ских полей. Не знаю, полюбите ли. Не поэзия— душа поэзии. Повторяю, меньше но'гг, чем гений. «Открыт» лет двадцать назад. При жизни печатался кое-где по жур налам, никто не знал и не читал. Умер один, на руках своего сторожа. До свидания. Любопытно, дойдет ли это письмо. Страшная страна. В том письме я просила Вас не отвечать: письмо то же дело, а дело— ю же время, но письмо пропало, и просьба не судьба. Словом, если не ответите, ничуть не огорчусь, а если ответите— обрадуюсь очень. Еще раз спасибо за Асю. Марина Цветаева. Руки вымойте, письмо сожгите (против этого октября). Горький Максим (настоящие имя и фамилия Алексей Максимович Пешков; IК68 —1936)—русский советский писатель и общественный деятель. «Когда помрачен рассудок» (нем.). ф «Что здесь неполно, там восполнят боги...» (пер. с нем. С. С. Аверинцева). Г А. М. Горькому 197 5 В ответе на анкету в 1926 г. Цветаева писала: «Последовательность люби мых книг... Позже и поныне: Гейне—Гёте—Гёльдерлин...» (См. т. 4). В черновом варианте письма далее следовал текст, впоследствии опущенный Цветаевой: «Случай чудесного воскресения через с лишним век. Были бы деньги— сразу послала бы Вам изумительную книгу Stephan’a Zweîg’a «Der Kampf mit dem Dâmon», с тремя биографиями, одна из них—Гёльдерлина—лучшее, что о нем иаписано. Выпишите и подумайте, что от меня. А вот, на память, один из моих любимейших стихов его: О Begeisterung! so fînden Wir in Dir ein selig Grab... Новалис (настоящие имя и фамилия Фридрих фон Харденберг; 1772—1801)—немецкий писатель, поэт, философ. 7 В 1792 г. Гёльдерлин решает отказаться от намеченной богословской карьеры с целью посвятить себя литературе. Гонтар (урожденная Боркенштейк) Сюзетта (1769—1802), мать четверых детей. Это имя восходит к святой и мудрой женщине, которой Сократ был обязан всеми своими знаниями о природе дружбы. ' Описка М. Цветаевой. Гёльдерлин умер в 1843 г. 1 1 Неточная цитата из позднего (но не последнего) четверостишия «Die l.inîen des Lebens sind versebieden...» («Различны линии бегущей жизни...»), напи санного поэтом в состоянии безумия. (Правильно: «Was hier wir sind, kann dort ein <Jott ergânzen...») 1 1 «...для Гёльдерлина в серии личных поражений одним из тяжелейших было разочарование в Шиллере, который, как известно, не принял не только ну гей и методов Французской революции, но самую ее ( Б е л я е в а H. Т. с уть». Сотворение «Гипериона».—В кн.: Г ё л ь д е р л и н Ф. Гиперион. М.: Наука, 1988. Г 565.) u «Hiperion» —роман Гёльдерлина, назван по имени юноши, главного героя. Цитату из романа Цветаева взяла в качестве эпиграфа к своей «Поэме Горы» (см. т. 3). А. С. Б А Л А Г И Н У Медон, 25-го сентября 1927 Здравствуй, дорогой А лександр) Самойлович. Пишу Вам на скарлатинном одре, со свежевыбритой головой,— остальные подробности болезни узнаете от Аси, хочу говорить о Вас: никогда не забуду тихого стука в дверь,—так стучат поколения вос питанности! —высокую фигуру в дверях, и особенно одной елочки, дан ной Вам где-то за что-то и поделенной Вами поровну: пол-елочки себе, пол— мне. Куда до этой елочки святому Мартину с его плащом!1 Помню и Туркестан2 и Тунчи3, ее детские рисунки—не то планетную систему, не то небо в ангелах, и сваху, непременно хотевшую Вас женить на невесте, которая Вам не нравилась, и Ваши стихи и наши беседы. Стефан Цвейг. «Борьба с безумием» (нем.). «О, вдохновение! Мы находим в тебе вечное блаженство» (нем.). Марина Цветаева, ПИСЬМА 198 Но обещания своего Вы не исполнили: не приехали! Ведь на том прощались? Зато совершенно неожиданно для меня со мной поро днились: Мария Ивановна4 мне конечно сестра» очень ее люблю, поцелуйте ее за меня. Ася везет карточку Мура, в жизни он много лучше: добрее, здесь он очень напуган фотографом. Об Але не говорю: очень красивая девочка (с меня ростом и дважды с меня весом), а на карточке—один нос да и то не ее. Аля Вас помнит и к концу припишет. О себе скажу, что живется мне в общем хорошо, хотя не легко—времени на стихи все меньше и меньше. Кончаю. Сердечно обнимаю Вас и М<арию> И<вановну>, будьте оба здоровы и молоды и не забывайте искренне любящую Вас МЦ . Балагин (псевдоним, настоящая фамилия Гершанович) Александр Самойлович (1894—1937)—поэт, драматург. Второй муж М. И. Кузнецовой (см. письмо к ней в т. 6). Впервые—ЯЯ. С. 379—380. Печатается по тексту первой публикации. 1 Ср. с описанием в очерке «Герой труда» (глава «Вечер поэтесс») «...жеста Св. Мартина, царственно с высоты коня роняющего нищему половину (о ирония!) плаща. (Самый бездарный, самый мизерный, самый позорный из всех жестов даяния!) (См. т. 4.) 3 Цветаева имеет в виду, по-видимому, рассказы А. С. Балагана о своей родине. Он родился и вырос в Ташкенте. 3 Тунчи— Татьяна Викторовна Соловьева, первая жена А. С. Балагана. Ху дожница. Умерла в 1921 г. 4 М. И. Кузнецова. Н. П. Г Р О Н С К О М У 1 Медом, 4-го февраля 1928 г., суббота. Милый Николай Павлович, Чтение Федры1 буд ет в четверг, в Кламаре, у знакомых1. Приходите в 7 ч., поужинаем вместе и отправимся в Кламар пешком. Дорогой расскажу Вам кто и что. Лучше не запаздывайте, может быть будет дождь и придется ехать поездом, а поезда редки. До свидания. МЦ. 2 <Конец марта—начало апреля 1928У Милый Николай Павлович, Только что получила Волю России с «Попыткой комнаты»2. Будьте очень милы, если вернете мне ее завтра, посылаю Вам ее по горячему следу слова «Эйфель»’. Вещь маленькая, прочесть успеете. Завтра на прогулке побеседуем. До завтра! МЦ. И П. Гронскому 199 3 { I-го апреля 1928 г.У Милый Николай Павлович, Очень жаль, что меня не застали. Хотела сговориться с Вами насчет Версаля и даты2. М. б. у нас временно будет одна старушка3, тогда я буду более свободна, и мы сможем с Вами походить пешком,—пред мет моей вечной тоски. Я чудный ходок. Еще: очень хочу, чтобы Вы меня научили снимать: С<ергей> Я<ковлевич> сейчас занят до поздней ночи, совести не хватает к нему с аппаратом, да еще в 1 ч. ночи! а Мур растет. И пластинки заряжены. Приходите как только сможете. Часы: до 21/2 ч. или же после 5 чВечерами я иногда отсутствую. Побеседовали бы о прозе Пастернака и сговорились бы о поездке и снимании. Итак, жду. МЦ Медон, 2-го апреля 1928 г., понедельник. - Завтра я ухожу в 5 ч., если успеете зайдите утром, т. е. до 21/2 ч. Или уже в среду. P. S. Как-нибудь расскажу Вам и о Вас. Когда (и если) будет чарушка. Такой рассказ требует спокойного часа. Лучше всего на воле, на равных правах с деревьями. Так—а может быть и что—Вам скажу, Вам никто не скажет. Родные не умеют, чужие не смеют. Но не напоминайте: само, в свой час. (Приписка на полях:} Я не была ни в Fontainebleau, ни в Мальмэзоне4—нигде. Очень хочу. 4 < 19-го апреля 1928У Дорогой Николай Павлович, Жду Вас не в субботу, а в воскресенье (Волконский), к 4 ч., с тем, ч Iобы мы, посидев или погуляв с Сергеем Михайловичем и проводив его на вокзал, остаток вечера провели вместе. Словом, субботний вечер переносится на воскресный. (В субботу у меня народ: приезжие—проез ж ие-из Праги, отменить нельзя.) Захватите тетрадь и готовность гово рить и слушать. Всего доброго. МЦ. Медон, четверг. 5 Медонf 23-го апреля 1928 г., понедельник. Дорогой друг, оставьте на всякий случай среду—вечер свободным, может быть и, кажется, наверное—достану 3 билета—Вам, Але и мне— на вечер Ремизова1 , большого писателя и изумительного чтеца2, (Не были на прошлом?) 200 Марина Цветаева. ПИСЬМА Хочу, или—что лучше: жизнь хочет! чтобы Вы после Волконского3 услышали Ремизова, его полный полюс. Такие сопоставления полезны, как некое испытание душевной вмес тимости (подтверждение безмерности последней). Если душа—круг (а так оно и есть), в ней все точки, а в Ремизове Вам дана обратная Волконскому. Так, в искаженном зеркале непонимания, понятию «волхонщина» можно противуставить «ремизовщина». В Ремизове Вам дана органика (рожденность, суть) обратная органике Волконского4. Точки В<олконского> и Р<емизова> чужды, дело третьего, Вас, круга—в се бе—породнить. Ничего полезнее растяжения душевных жил,—только так душа и растет! Итак, жду Вас не позже половины восьмого, в среду. Поедем вместе, так как билет, может быть, будет общий. Да! очень важное! Никогда не буду отрывать Вас от Ваших занятий и обязанностей, но—в данный раз: Ремизов стбит лекции, какая бы ни была. Его во второй раз не будет5. МЦ . 6 Милый Николай Павлович, До последней минуты думала, что поеду, но никак не возможно,— у меня на виске была ранка, я заклеила пластырем—загрязнение—зараза поползла дальше. Сижу с компрессом. Если не боитесь видеть меня в таком виде, заходите завтра, когда хотите сказать о театре с С<ергеем> М ихайловичем) и рассказать о докладе1 . Всего лучшего, передайте пожалуйста письмо С<ергею> М<ихайловичу). . г. Медон, 10-го мая 1928 — завидую Вам! а Вы—хвалите за меня! Принесите мне что-нибудь почитать. 7 (1-го июля 1928У Милый Н<иколай> П<авлович>. Спасибо за мешок—отлично. Я, кажется, еду 10-го. Очень благодарна была бы Вам, если бы зашли ко мне завтра или во вторник, сразу после завтрака. Словом до 3-х буду дома. (В среду— нет.) Всего лучшего. . МЦ Воскресенье il 11. Гронскому 201 8 {2-го июля 1928 г .у Итак, жду Вас завтра (вторник) в 9 ч. веч<ера>. Спросонья Вы очень тихи (голосом) н злы. 9 < ? го июля 1928}1 Милый Николай Павлович, Не сердитесь, не имела никакой возможности предупредить Вас,— неожиданно два срочных дела именно в 4 ч. и в 6 ч. А до этого—четыре или пять других, и все предотъездные, неотложные. Если свободны, шйдите ко мне в 2 ч. дня в четверг. Billet de famille в Ройян уже заказан, будет в среду, в среду же выезжает С<ергей> Я<ковлевич>. Будем чинить ne !скую коляску,— умеете? Да! Одобряю или ободряю, смотря по тому, выдержали ли или провалились1. (Оцените количество ли) Итак, до четверга. Вторник. МЦ. 10 Vontaiilac, près Royan ( harente Infer. Villa Jacqueline. M го июля 1928 г. Милый друг, вот что случилось. Только что отослала конец Федры но адресу 9 bis, rue Vineuse Paris, XVI Rèd. de «Sowremennïe Zapisky»,— « no адрес «Дней», a «Дни» издохли и наверное в них нет ни души1. Позвоните, пож<алуйста>, в «Дни», если ничего не добьетесь—пойдите сими и извлеките мою рукопись с тем, чтобы передать ее в книжный мшаз<ин> «La Source», где настоящая редакция Современных) 1шКисок>2—А если в «Днях» никого нет? Сомневаюсь, так как Керен жив, жив и Сухомлин3, и наверное на имя газеты продолжает ский ириходить корреспонденция. Посылаю сопроводительное письмо в «Дни» с просьбой сдать Вам на руки рукопись (на обертке адрес отправителя). С этим нужно спешить. Начните с телефона, чтобы зря не мотаться и не метаться. Вот наш пляж. Сегодня на солнце 60 жары, у С<ережи> вроде солнечного удара, 38,5 сильная головная боль. То же у В. А. С<ув>чинской. Жара по всей Франции, кончились лимоны, с орех—2 фр<анка>, и ю последние. Тупо едим мороженое, от к<оторо>го еще жарче. • Семейный билет (фр.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 202 Я от жары не страдаю, хожу без шляпы, в выгорающих добела сеточках. Ни одного дуновения, море вялое, еле дышит. Приехал проф<ессор> Алексеев4, неутомимый ходок. Приехал в гор ном костюме вроде Тартарена, комичен и мил5, восторженно рассказы вает мне о Савойе (Haute), где жил прошлое лето. Уже живу мечтой о будущем: Савойе. Морем объелась и опилась. Кончаю просьбой о срочном высвобождении Федры, я и так запоз дала, боюсь затеряется совсем, а рукописи мне не восстановить, многое выправлялось на месте. Как медонская жара? Здесь все-таки—пекло. МЦ . 11 Понтайяк, 23-го авг<уста> 1928 г., среда. Милый Николай Павлович, гонорар получила, поблагодарите отца1. Посылаю Вам открытку из-за названия—«Богоматерь—Конца—Зем ли»2. И —правильно—везде, где начало моря—конец земли и земле! — Рай для меня недоступен, ибо туда можно только на пароходе, а я укачи ваюсь от одного вида. Стихи для П<оследних> Нов<остей> вышлю завтра5. Уезжают последние русские (знакомые), погода чудная, как Ваши отъездные дела? — У этой церкви хорошо расти—и жить—и лежать. Возле такой похоронен Рильке. Читаете ли его книгу?4 МЦ . 12 Понтайяк, 5-го сентября 1928 г., среда Милый друг, пишу Вам со смешанным чувством расстроганности и недоумения. Что за надпись на Алиной книге и что она должна означать?1 Во-первых—у всякого человека есть ангел. Ариадна—не Октябрина, и празднуется 18-го сентября. Это формально. Второе: у Ариадны еще особая святая, по чьему имени и названа,—та Ариадна, с двух островов: Крита и Наксоса. (Говори я с другим, я бы настаивала только на хри стианской великомученице, но я говорю с Вами.) В-третьих: раскройте мою Психею, где нужно, и прочтите: Ангел! ничего—всё—знающий, Плоть—былинкою довольная, Ты отца напоминаешь мне,— Тоже ангела и воина2. Здесь установлена Алина—более, чем ангело-имущесть, а это—раз навсегда. Кто ангелом был, тот им и пребыл. В-четвертых: Вы человеку дарите книгу на день рождения. Время ли (день рождения!) и место ли (первая страница такой книги!) считаться (фр.). Верхней И. П. Гронскому 203 обидами?!—Вы поступили—но удерживаю слово, не хочу его закреплять на бумаге и —тем —в Вас. (О, не бойтесь, не бранное, простое определе ние жеста, иного нет.) - Странная вещь: если бы везде, вместо Ариадна стояло: Марина, я бы истолковала совершенно иначе. Ты—родоначальница своего име ни,-никаких Марин до тебя и — сотни, в честь твою, после. Так бы я прочла. Но Вы меня предупредили: надпись не из примирительных. ( кажите мне, дружочек, в чистоте сердца, что Вы хотели сказать? ( ' надписью в таком (моем) толковании во всяком случае не передам. Обида— в день рождения! За кого Вы меня принимаете? Помимо мате ринского чувства к Але, во мне здесь говорит простая справедливость. Я бы и Вам не передала, если бы надписала—она. Через мои руки не должно идти ничего двусмысленного. А если настаиваете—перешлю Вам обратно, посылайте сами,— дело Ваше и ее. Очень жду Вашего толкования, ибо задета заживо. Апулеем умилена. Знала эту сказку с детства, она была у меня » немецкой мифологии3, как всё в Революцию—утраченной. Не перечи! мвала давно. В памяти моей слилась с «Аленьким цветочком»4. Нынче ночью же прочту и буду спать с ней—в ладони. Р<ильке) еще не трогала: посмотрела и отложила. Р<ильке>—всегда прямая речь («а вчера— косвенная?») Р<ильке> для меня—всегда прямая печь. В этой книге его живой голос. Скульптура? Все равно. Для меня годэн— его недостроенный дом, мы с Муром, мы с Вами на тех хол м ах,-вся весна 1928 г. И —больше всего— посвящение Р<ильке> Родэну одной его книги: «А т о п grand ami Rodin»5. Дружочек, как мне жалко, что мое чувство благодарности к Вам— двоится. Как бы я хотела—писать Вам, как вчера! Но никакая любовь не может погасить во мне костра справедливости, в иные времена кончившегося бы —иным костром! Мне очень больно делать Вам больно, больней—сейчас, чем Вам— юже сейчас (в минуту прочтения). Но я бы себя презирала. Л/. 13 , 7-го > 1928 г. Понтайяк сент(ября Колюшка родной! Простите мне вчерашнее письмо, но—«за птенца дралась наседка» (еще Слоним обиделся за амазонку, не поняв, что и Iом-то и вся соль!)—не могу несправедливости. У меня не по-милу хорош, а по-хорошему— мил, особенно с тобой. Только что твое письмо о перемещении матери1. А ты где теперь будешь? Чуяло мое сердце, что на том верху я буду только раз! (бывший). Ты сберег мать от большого ужаса, но— может быть—и от боль шою счастья. Думал ли ты о последнем часе—в ней— женщины? Лю(шть, это иногда и —целовать. Не только «совпадать душою». Из-за сродства душ не уходят из дому, к душам не ревнуют, душа— дружба. ф «Моему великому другу Родену» (ф р.). 204 Марина Цветаева. ПИСЬМА Н о — ты дал ей чистую рану (того она, конечно, вознесет превыше облаков, и ТА М —с ним будет!)— сейчас в ней огромная пустота несбывшегося,—заполнит работой. Я рада за нее—и мне больно за нее. А боль всегда слышней радости. — Когда ты когда-нибудь захочешь уйти из дому, тебя твой сын так же удержит, как ты -сей ч ас-м ать. La justice des choses. О, Кблюшка, такой уход гораздо сложнее, чем даже ты можешь понять. Может быть ей с первого разу было плохо с твоим отцом (не самозабвенно—плохо) и она осталась, как 90 или 100 остаются— оставались—как будет оставаться 1 на 100— из стыда, из презрения к телу, из высоты души. И вот—молодость кончается. Ей з4-сорок,—еще 5 лет... И другой. И мечта души—воплотиться, наконец! Жажда той себя, не мира вдей, хаоса рук, губ. Жажда себя, тайной. Себя, последней. Себя, небывалой. Себя—сущей ли?—«Другой»? Средство к самому себе, наш слепой двигатель. Посылаю тебе две книжки, ничего не скажу, скажи—ты. Дошел ли рыцарь?2 (Заказным, пропасть не может.) Сейчас ухожу в Ройян, обрываю письмо, вечером буду писать еще, люблю и обнимаю тебя, спасибо за все. А/. Чудесная печать. До чего мне ее жаль! Как себя.—Дай ей когда-нибудь мою Поэму конца. Все поймет! (Напишет—изнутри—заново.) 14 21-го 1928 г. сентября ...Ваш почерк—чудовищен, будь я Волконским, я бы сказала Вам, что такой почерк—непочтение к адресату; нет, просто бы сказала, без «Вам», Вам бы он этого не сказал—потому же, почему не говорю—я. Если мой неразборчив, т о —существом своим, замыслом каждой буквы, а не неряшеством. У меня нет недописанных букв... Сосредоточьте руку. Пожалейте букв—этих единиц слова. Каждая—«я». ...У Вас единица начертания не буква, а олово, одно сплошное слово. Но не обижайтесь: Вы так обскакали свой возраст—миновав разум— мудрость, самолюбие—гордость и т. д., что мне досадно видеть в Вас—просто школьническое. О стихах: Вы еще питаетесь внешним миром (дань полу: мужчины вообще внешнее женщин), тогда как пшца поэта: 1) мир внутренний, 2) мир внешний, сквозь внутренний пропущенный. Вы еще не окупаете в себя зримость, даете ее как есть. Оттого Ваши стихи поверхностны. Ваши стихи моложе Вас. Дорасти до самого себя и перерасти—вот ход поэта. Вы сейчас отстаете (Вы многое знаете, чего еще не умеете ска зать—оттого, что недостаточно знаете)—вровень будете лет через семь, Порядок вещей (ф р.). H II. Гронскому 205 a дальше—перерастание, во всей его неизбывности, ибо—чем больше растет поэт, тем больше человек, чем больше растет человек... Это я о насущном, внутреннем. О внешнем: Вы еще не умеете работать, в Вас еще нет рабочей жилы, ) которой—струна! Слова в Ваших стихах большей частью заместимы, и шачит—не те. Фразы—реже. Ваша стихотворная единица пока фраза, слово. (№: м оя—слог,) Вам многое хочется, кое-что нужно и ничего а не еще не необходимо сказать... И чтобы закончить о речах и стихах: Вы еще немножко слишком . ро мки 15 < \< > н р 5-го октября 1928 г., пятница Дорогой Николай Павлович, я уже успела по Вас соскучиться. Лежу июрой день, жар был и сплыл, но нога (прививка) деревянная, а когда не деревянная, то болит. Двигаться не могу, разве что на одной. Лежу и чудной розовой ночной рубашке—новой—подарке Али, жаль, что Вы меня в ней не увидите,—и не только в ней, вообще— лежащей, т. е. самой ой и кроткой. Завтра вторая прививка, м. б. будет еще третья, цобр ио всяком случае встану не раньше вторника. Рука еще болит—видите, пишу? Вчера у меня был в гостях Товстолес1 , просидел на сундуке до пак сумерок, говорили о Балтике (оттуда) и черной магии. Оказывается, мы под знаком Сатурна2, все приметы совпадают. Очень радовался оба не евразийской теме беседы (евразиец). А почему Вы тогда сказали: «11осле того как я от Вас тогда ушел, мне уже было все равно—на людях или одному»... Вам было так хорошо? Или так плохо? Или так— ш ? (>| метьте. Вообще напишите мне—как здоровье, что делаете, что читаете, ску чаете ли обо мне. Какая дикая жалость—такое совпадение! (болезней). Нм бы сидели у меня целый день—или 1/2—или 1/4— сколько смогли бы и шхогели. Нынче с утра налетела А. И. Андреева и забрала у меня М<ир> на два дня. Справляемся с Алей, вернее—справляется 1 ! < о в ы й > одна, я лежу и ничего ускорить не могу. Если придет Ваша мама, передам Вам, через нее «подарочек». До свидания, родной, Вы мне пились, спрашивала Вас о том же (вопрос по середине письма). Пишите 1 здоровье, как я была бы счастлива, если бы Вы сейчас вошли.— п р о ( идите дома. — М. 16 Я -здесь, а с других хватит и закрыток1 . МЦ . i .♦ < > окт ября) 1928 г. Мерима Цветаева. ПИСЬМА 206 17 < .Ноябрь 1928 г-У Милый Николай Павлович, Будьте завтра у меня в 6 ч., пойдем в Кламар за женой Родзевича и Владиком, а оттуда все вместе на Маяковского. Непременно. последнее Завтра, во вторник, в 6 ч. у меня. Жду. Это его чтение. МЦ. 18 Meudon (S. et О.) 2, Av(enue) Jeanne d ’Arc I-го января 1929 г., вторник С Новым Годом, милый Николай Павлович! Давайте к Гриневич1 в воскресенье,—все остальные вечера у меня разобраны. Заходите за мной в 8 ч., к 9-ти час<ам> будем у них. Как Ваше здоровье? Аля сказала, что Вы кашляете н хрипите. Я тоже. Всего лучшего, поздравьте от меня ваших, особенно— маму. МЦ. Если не трудно, напишите г<оспо>жам Гриневич, что в воскресенье. 19 {Начало января 1929 г .у Милый Николай Павлович! Если можете, зайдите ко мне к 2 ч., не можете— как писала, в вос кресенье в 8 ч. Жду Вас до 2 ч. МЦ. 20 1929 г .у {5-го января Милый Николай Павлович, Будьте у меня в 7 ч., после 7-ми поездов много, а В<ера> С<тепановна> просила, что приехать пораньше, иначе она очень устает. Итак жду МЦ. Суббота 21 Н. П. Гронскому— прошу ответа— {25-го января 1929 г .у Милый Николай Павлович, Можете ли Вы завтра утром проехать со мной в чешское консульст во, срочно необходимо, боюсь, что и так опоздала1. А вторая просьба: узнать, где это консульство {кажется, что Av<enue> Kléber, но только кажется, и № не знаю)’. Именно консульство (Consolât tchècque), а не посольство. Ответьте, пожалуйста,) через Алю. 207 II. П. Гровскому — Перевожу сейчас письма Р<ильке>4. — Да! Не поедете ли со мной в пятницу на Miss Cavel (Convention «Magique»). Подумайте! МЦ. Пятница—завтра. К<инематогра>ф дешевый и чудный. 22 <Февраль 1929 г .у Милый Николай Павлович, С<ергей> Я<ковлевич> очень Вас просит обменять ему книги в библиотеке, вместо 4 книг взять 3 (там знают), н )ять последние №№ сов<етских> журн<алов>—Красн<ая> Новь, Кр<асная) Звезда, Печать и Револю ция)1. Мне, пожалуйста, обменяйте Ле скова на Лескова же Соборяне1 ) или—Мельн<икова-)Печерского4. (не Я вечером (к 9 час<ам>) часто дома—м. б. сегодня зайдете? Завтра меня не будет.—Когда Волконский?5 Всего лучшего МЦ. 23 < Около 30-го апреля 1929 г .у Николай Павлович! Приходите завтра утром ни свет ни заря по делу ныступления Волконского1. Ведь у меня читает Св<ятополк->Мирский и Волконского нужно предупредить (не знаю их взаимоотношений), а объявление (платное) в П<оследние> Нов<ости> должно быть сдано швтра до 12 ч.э—кого же объявлять?? Словом, будьте у меня не позже V ч. (девяти). А то —неизвестно что. Благодарная днесь и впредь МЦ. 24 (Май 1929 г.у Милый Николай Павлович, Заходите как только сможете— дело спешное, с вечером—я дома до 2 ч. и после 5 ч., но если можете в течение утра. Готова ваша карточка с Сергеем Михайловичем. Итак, жду. МЦ. 25 < Около 24-го мая 1929 г .)1 Милый Николай Павлович, Будьте у нас в 7 ч., мы вместе поедем к С<ергею> М(ихайловичу), с которым я еще должна посоветоваться о его чтении, а Вы направитесь и шл,— мы с С<ергеем> М<ихайловичем> проедем вместе. Не запаздывайте! МЦ. Стало быть Вы отвозите меня к С<ергею> М<ихайловичу>. Марина Цетаеа. ПИСЬМА 26 Сердечное спасибо, милый Николай Павлович, и глубочайшие изви нения за гвозди.—Что ж: не судьба; верней: судьба. Утешаюсь холодной погодой, человека сжимающей, обратно жаре, выгоняющей его из кожи и из квартиры (что, впрочем, то же!)—Пишите о своей жизни: ландшаф тах, прогулках, знакомствах1. Пришлите снимки, если есть.—Дальше конечно не ищите: явно-бесполезно. М. б. отправлю Алю на две недели на море (в Бретань) гостить к знакомым, а сама осенью на столько же в Прагу—давняя мечта. Еще раз, спасибо от всего сердца—и за это, и за все. Вы удивитель ный человек. МЦ . Числа не знаю, конец июня 1929 . г 27 Meudon (S. et О.) , Av(enuey Jeanne dArc 2 7-го июля 1929 г. Милый Николай Павлович! Очень возможно, что мы с Вами скоро свидимся. В С<ен-)Мишеле| (немножко над) есть дом —очень деше вый—с двумя кроватями и столами. Дело в стульях и в тюфяках, первые можно осуществить ящиками, вторые—соломой (№! б л о х и!!!) Часть скарба придется везти отсюда (посочувствуйте!) остальное купить в С<ен->Мишеле на базаре (№! и тащить на себе в гору—20 мин<ут> или больше). Жду окончательного ответа от русского полковника-рабочего2, который там живет уже третий год. С<ен->Мишель—густо-лесной, рим ская дорога и развалины. Жители старые и в старом. Узнайте на всякий случай сколько туда (и обратно) дорога от Вас, м. б. я попросила бы Вас побывать там до нашего приезда и встретить. И немножко устроить (ящики, напр<имер>, ибо таскать придется мне одной: Аля—с Муром, а полковник на заводе)— испытать плиту, м. б. купить кое-что из хозяйственного. Напишите 1) цену ж<елезной> д<ороги> 2) возможно ли это в идее, т. е. пожертвовали ли бы Вы 2-3 днями блаженства в Аллемоне на муку в <Сен-)Мишеле. М. б. и не придется. М. б. дорога настолько дорога— я ведь не представляю себе расстояний, —мой путеводитель Вы увезли. На мой запрос ответьте скорее. Второе—важное. Какова—нормально—(на не-норму нормы нет!) по года в августе и в сентябре? Стоит ли вообще ехать? Меньше чем на два месяца не имеет смысла, а выедем мы к концу июля,—не раньше 20-го, т. е. в расчете на август и сентябрь. Спросите у своего хозяина—есть ли смысл, т. е. не попадем ли мы в стужу. Но Вы ведь тоже будете до конца сентября? — Есть (будут) ли грибы? Черника? С<ен->Мишель—сплошь-лесной, преувеличенная Чехия. Расспросите о С<ен-)Мишеле Вашего М. Manin3, м. 6. он был или знает. Итак 1) что Вы думаете о предварительной поездке туда (не забудьте цену проезда, деньги вышлю как только решу—если решу) 2) норма раннеосенней погоды. II П. Гронскому 209 У нас позднеосенняя: ветер» тучи, ни дня без дождя, полная ненадеж ность. Ж ары—и в помине нет. - Служит ли Вам моя палочка? Очень хотелось бы с Вами полазить. До свидания—может быть скорого. МЦ . P. S. Наш дом среди десятка таких же,—кг тот страшный одинокий m 60 фр<анков>. Пришлите мне какие-нибудь виды Аллемона, обожаю горы. Сердечный привет от всего семейства. Вы—Isere, а м ы —Savoie! 28 </2-го июля 1929 г .)1 Дорогой Николай Павлович! Спасибо. Дела таковы: мне предлагают дом—дешевый—в горах. Предлагает человек бессемейный—военный—рабочий, м. б. не знающий всех труд ностей, связанных с семьей и оседлостью. Свободен он раз в неделю, времени на подробности у него нет. Ехать вслепую—боюсь. Что за дом? Возможный или нет? Кто соседи (группа в 10—12 домов над С<ен->Мишелем) и что у них наверняка можно достать? (Молоко, яйца, зелень.) Есть кафе,—есть ли в нем табак и спички? На каком точно расстоянии от С<ен-> Мишеля? Сколько ходу? Пол ковник писал о 2 кроватях и столах (одну «пару» дает он, другую хозяин). Реальность ли? Можно ли в С<ен->Мишеле купить ящи ки-вместо стульев и полок? Ведь нельзя же жить на полу,—я все-таки надеюсь заниматься. Приеду я по всей вероятности одна с детьми,—все будет на мне.— Как с водой? (есть ли колодец?) Боюсь заехать. По-моему, самое лучшее было бы сев на поезд (проще! погулять мы с Вами успеем) доехать до С<ен->Мишеля, познакомиться с полковни ком и сообща все обдумать—он очень милый человек. Вместе осмотреть дом и взвесить. М. б .—если такая гора (устройство!)—заслонит все горы и просто— не стоит. А м. б. только издалека так страшно. У полков ника нет времени и у него другой строй жизни, он не может войти в мое положение. Вы—можете, ибо живете семьей и знаете, что это значит. Решите за меня и отпишите. Действует ли плита? (на случай порчи примуса) Чем топят? Очень важно расстояние от С<ен->Мишеля: придется неустанно таскать тяжеci и-продовольствие, керосин— учтите. Сильно ли в гору и сколько ходу? Кто соседи? Где живет хозяин? (Большая ли семья и нет ли ведьм ой не киевских!2—бытовых.) Мое письмо возьмите с собой. — Каков С<ен->Мишель? Аптека? Лавки? (Красота—потом. На —свете!) т ом Будь я Вами, я бы списалась с полковником, когда он свободен, и проехала бы прямо к нему. После осмотра—отписала бы мне, в ос вещении собственного впечатления (№! живой Волконский). Я бы решила, Марина Цветаева. ПИСЬМА 210 и тогда мы оба принялись бы действовать: я выслала бы Вам деньги на самонужнейшее обзаведение и Вы бы нас, в означенный день, встретили. Все это очень трудно, но может выйти н чудно,—Вы бы к нам наезжали, гуляли бы вместе, и т. д. Странно: прошлым летом Вы ко мне (сорвалось!) теперь я —к Вам— и м. б. не сорвется. Ад<рес) полковника: М. Georger Gaganidzé Usine de la Saussay St. Michel-de-Maurienne (Savoie) Георгий Романович Гаганидзе3. Посылаю Вам его письмо—вчитайтесь4. Напишите ему, что Вы по моему поручению и т. д. хотели бы осмотреть дом. Пусть он Вам назначит день и сообщит свой домашний адрес. Пока всего лучшего, спасибо, буду ждать вестей. МЦ: P. S. Если он свободен только в воскресенье—в это (нынче пятница), Вы уже не поспеете, а ждать следующего—долго. Вы могли бы с ним повидаться вечером после его службы, переночевать у него (если возмож но), и утром отправиться самостоятельно— de la part de M<onsieur> Gaganidzé pour une famille russe и т. д. Так лучше, а то я к 1-му августу и не соберусь. Напишите об этом Гаганидзе, т. е, можно ли у него переночевать, и приведите доводы. Я ему о Вашем возможном посеще нии пишу нынче же5. — М. б. у него за это время что-нибудь другое наладилось, более удобное,—тоже не исключается. МЦ. Очень хочу в горы. 29 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 24-го июля 1929 г. Дорогой Николай Павлович! Не сердитесь,—все вышло помимо меня. Вы ведь знаете, что я от себя не завишу. Первое: ответ полковника, что тот дом в 80 фр<анков>—ушел (№! оказалось—и кровати можно достать, и столы и даже шкаф,—чего же не говорил раньше??). Второе: дела С<ергея> Яковлевича) не даю щие ему возможности выехать—что-то случилось, случается1— что, рас сказать не могу, словом—деньги с вечера целиком должны уйти на жизнь. Об отъезде и думать нечего. Простите за все беспокойство,—вопросы, расспросы, поручения. Мое единственное оправдание—полная уверенность, что поеду. Рухнуло сразу. Алю надеюсь на 2 недели отправить в Бретань, к знакомым. О себе пока не думаю, знаю только, что дико устала от Медона и хозяйства, (фр.). ♦ От имени г-на Гаганидзе для одной русской семьи II П. Гронскому 211 хозяйства и Медона и что ни хозяйство, ни Медон, ни усталость не пройдут. Радуюсь за Вас, что Вы там, и горюю за себя, что Вас здесь нет-вспоминаю прошлогодние прогулки. У меня нет спутника, не гуля ла уже— да с нашего последнего раза. Никого не вижу, не знаю почему. Должно быть—еще скучнее, чем с собой. Да и многие разъехались: письма из Швейцарии, с Пиреней, из Голландии. Л м ои—все из Медона. К В<ере> С<тепановне>2 не тянет,—она все о «втором Христе» (Кришнамурти)3, с С<ергеем> М<ихайловичем>4 изредка переписываемся, он юже никуда не уехал, но у него нет хозяйства. Гончарова на Средизем ном море. (А я в Медоне.) Ваш папа рассказывал чудеса об аллемонских грибах. Соберите и насушите— и подарите, я вскоре совсем обнищаю (не шучу!) а это— чудный ресурс. Мне когда-то из каких-то лесов прислал мешочек ШинI а рев5, —полгода ели. У нас грибов еще нет,—недавно ходили целое утро— всем семейством— ни поганки! Ваш хозяин наверное знает как сушат грибы. (А может он gentilhomme4 и даже не знает как они растут? loi да его домоправительницу—если не померла.) Шингарев сушил на солнце, разбросав на листе бумаги, это лучше, чем связками. Можно и в духовке, которой в вашем замке наверное нет. О грибах—мечтаю. 18-го/31-го июля 1929 г. —А вчера были мои имянины (17-го). Ьыли: Карсавины—всем семейством6, —Ивонна7, Радзевичи, Владик9 и В. А. С<увчин)ская. Подарки: от Али— серебряный пояс, кошелек (копытом) и грам(мофонные) иголки, от С<ергея> Яковлевича) 2 тома Пруста «La Prisonnière», от Ивонны почтовую бумагу (не терплю коробок— только блокноты!), от Радзевичей тетрадь и чернила, о! Карсавиных: фартук, папиросы и дыню, от Владика дыню, от В<еры) А<лексаидровны) цветок и вино. Было чудное угощение, очень жалела, 1 1о Вас не было, сидели поздно. Мур побил Сусю1 0 (младшую Кар савину) ружьем. Вчера он в первый раз в жизни был у парикмахера и обнаружил совершенно отвесный затылок.—«Ça Vous'etonne? Moi поп,—il у епа, il у en a des têtes!»— философический возглас па рикмахера. Да! нынче открытка от С<ергея) М ихайловича). Горюет, что не видит ни Вас ни меня. Написал Вам письмо по старому адресу. Завтра еду к нему и дам Ваш новый,—напишу и приколю на стенку. Прочла совершенно изумительные мемуары Витте—2 огромных то ма11. Советую. Обвинительный приговор рукой верноподданного. Генидеятель. п ь н ы й - Из новостей: бракосочетание Максима Ковалевского1 2 с Ириной Кедровой1 3 и бракосочетание Сосинского с Адей Черновой1 4 (не близне «близнец»—остался—лась!)15. Но это уже давно. На свадьбе Ади ц о м ! был убит—сбит с велосипеда автомобилем—один из гостей, Шарнонольский1 варивший пунш. Хороший юноша, большой друг Гончаронемножко, мой (видела его во второй раз). Последний с кем н о й и , юворил—со мной. Ужасная смерть. Расскажу при встрече. (Погиб на тихой уличке Pierre Louvrier.) Дворянин (фр.). ♦ «Пленница» (фр.). «Это Вас удивляет? Меня нет,— есть много, много голов» (фр.). Марина Цветаева, ПИСЬМА 212 — Когда возвращаетесь и успеем ли мы с Вами, до зимы, погулять? Навряд ли. Я по Вас соскучилась. Пишите. МЦ: <Приписки на полях:} Пишите о природе и погоде. У нас опять холода, но я уже не обращаю внимания. У меня был дикий скандал с лже-евразийцем Ильиным17—у Бердя ева—у которого (знакома 16 лет!) была в первый раз1 . Присутствовала Вера Степановна. Скандал из-за царской семьи, <про> которую он, Ильин, обвиняя евразийцев в большевизме, говорил как большевик 1918 г.—Теперь таких нет. ХАМ. При встрече расскажу. P. S. Когда Ваш день рождения? Что-то в этих числах1 . У меня для Вас есть подарок. 30 Н. П. Гронскому—прошу ответа— 1929 г .у (Ноябрь Милый Николай Павлович, большая просьба, у нас беда с водой: ванна заткнута, а горячий кран в умывальнике не закрывается, черт знает что. С<ергей> Я<ковлевич> болен четвертый день, не встает и починить не может, кроме того, нет отвертки. Не зашли бы Вы с инструментами (если есть) сразу после завтрака (завтракать не зову, ибо обнищали), после к<оторо)го мне нужно в го род—м. б. поедем вместе? Если можно—ответьте через Алю. Всего лучшего, простите за беспокойство. МЦ. 31 Милый Николай Павлович! Не удивляйтесь моему молчанию—очень болен С<ергей> Я<ковлевич>. На почве крайнего истощения—возобнов ление старого легочного процесса. Страшный упадок сил,—так называ емая лод-температура: 35,8—37, т. е. то же повышение в сутки на один градус. Все эти дни—исследование крови, рентген, снимки и т. д. Основпая болезнь еще не найдена,—она-то и точит. Все врачи в один голос: воздух и покой,—то чего нет в Медоне: воздух—сплошной пар, а по кой—Вы сами знаете. Вся надежда на людей (друзей). Еще большое горе (особенно для С<ергея> Я ковлевича), близко знавшего)—умерла Н. И. Алексинская1 , — сгорела в 4 месяца (туберкулез легких). Бесполезно спрашивать, как Вы, раз все равно не можете ответить. Надеюсь, что все хорошо, ибо плохого не слышу. Будет ли у Вас полная дезинфекция? Иначе не представляю себе встреч. Зараза годами живет в стенах,—очень уж страшна болезнь. Надеюсь на дезинфекцию из-за Вашей племянницы,—где-то она? Не в одном же доме, или Вы—вне? До свидания, не будьте в обиде—всякий день хотела писать Вам, но все отрывало— поправляйтесь, дезинфицируйтесь и пишите. (№! Ни у кого из нас (тьфу! тьфу!) не было—чего, Вы сами знаете, Муру сделано H H Гронскому 213 лис прививки, Аля—будет, мне не советуют из-за сердца, С<ергею> Яковлевичу) и подавно,—следовательно, будьте осторожны!) Вскоре напишу еще. Привет вашим—если с Вами. МЦ. i-го г. дек(абря} 1929 (Приписка на полях:} Как странно, помните Вы мне за неск<олько) дней рассказывали про сирея-врача, не побоявшегося? А болезнь уже в Вас сидела. 32 /V29 л ) 1 Николай Павлович! М и л ы й Очень жаль и чувствую себя очень виноватой, хотя на пятницу не и сваривались, а вчера в субботу была дома ровно в 5 ч., т. е. 2 или \ мин<уты> спустя Вашего ухода,— даже немножко пошла вслед. Но у Вас ноги длинныя. Нынче сдаю (на просмотр) первые главы2, а завтра так или иначе и тещу Вас, скорей всего зайдем с Муром утром. А м. о. и сегодня возле ' ч. Когда Вы вообще дома? МЦ. 33 /029 г .) 1 Дорогой Николай Павлович, Если будете нынче в городе, не могли бы завезти Гончаровой2 следующую записку,— крайне нужно. (Либо 13, Visconti либо 16, Lacques ('allot,—вернее первое.) В крайнем случае воткните в дверь мастерской, а в лучшем (случае) привезите мне ответ. М. б. с моего вокзала поедете? Тогда зайдите,— столкуемся о Яннингсе3. До свидания! МЦ. Вторник. - Хорошо бы, если зашли. М. б. к 12 ч.? Тогда у нас позавтракаете. 34 П929 г.у Милый Николай Павлович, застаю пустынный дом, такой же как улицы, которыми шла. Жду Вас завтра к 12 1/2 ч. (завтра рынок и, боюсь, что к 12 ч. не управлюсь). Но не позже. Спокойной ночи! 35 1930 \?()-го марта г.)1 Милый Николай Павлович! Если свободны, приходите завтра вече ром, пойдем в наш к<инематогра>ф (хороший фильм) и расскажу Вам 214 Марина Цветаева. ПИСЬМА новости про свой вечер. Завтра—пятница. Жду Вас до 8 1/2 ч., но лучше будьте к 8 1/4 ч. МЦ. Четверг. Не можете—заходите в субботу, не позже 3-х ч. Кстати передам Вам библиотечную книгу. 36 {1-го или 8-го апреля 1930 г .) 1 Милый Николай Павлович, Письмо от Тэффи, ждет меня завтра в среду к И ч., чтобы составить заметку для Возрождения2. До завтра мне необходимо знать, в каких книжн(ыхУ магаз(инах) продаются билеты. Нынче я дома от 5 ч. весь вечер, завтра еду поездом 10 ч. 50 мин<ут>. Ради Бога—известите, а то зря поеду. У Вас в доме никого, только белье кипит в одиночестве. МЦ. 37 {9-го июня 1930 г .у Милый Н<иколай> П<авлович,> Нынче забыла у Вас ручку—тростниковую, маленькую, рядом с чер нильницей. Ради Бога тотчас же спрячьте и занесите мне ее в пятницу. Поезд в 10 ч. 50 мин<ут>. Будьте не позже 10 ч. 30 м<инут> у нас. До свидания! Спасибо. МЦ. Понедельник. 38 {23-го июня 1930 г .у Милый Н<иколай> П<авлович>. Большая просьба. 28-го июня, т. е. на днях, в нашей квартире будет трубочист, необходимо, чтобы кто-нибудь был в ней с 8 ч. утра. Если можно—переночуйте, чтобы пе опоздать. Печка у нас в ужасном виде, прочистить необходимо, а звать отдельно осенью будет дорого, да и не дозовешься. Ключ у Али2, т. е. у прислуги Ж а н н ы -18 bis, Rue Denfert-Rochereau, кв<артира> Лебедевых. Можете взять в любое время. Потом оставьте у себя до отъезда, кому передать—извещу. У нас все грозы, но теперь по ночам, а дни чудные. Палочку пришлю недели через 2, возьмите в Медоне, адрес сообщу. Выберу покрепче. Как Ваши экз<амены>?5 Напишите словечко. Привет и спасибо заранее за трубочиста: 28-го июня 8 ч. утра. Если увидите С<ергея> М<ихайловича) 4—горячий от меня привет. МЦ. Il II Гронскому 215 Числа не знаю, знаю что нынче—понедельник. <Приписка на обороте:> Это—ближайший от меня городок, быв<шая> столица Савойи5. 39 ( Х’н-УЛоран, 10-го июля 1930 г. Милый Н<иколай> П<авлович>! Посылаю Вам пока 100 ф р а н к о в )-н а задаток. (Бели книга ушла, верните так же, простым заказ ным)1 . Узнайте, кстати, последнюю цену и сообщите где-нибудь сбоку письма, мелко, просто цифру—пойму. И через неделю дошлю остаток. Перед покупкой проверьте хорошенько книгу, нет ли вырванных листов или гравюр. Поаккуратней заверните. А это —La Roche-sur-Foren, чудесный городок, куда ездим на рынок, вернее—ходим2. А сегодня за нами увязалась собака (моя, благоприоб ретенная: chién-berger-quatre-yeux) и пришлось—так как обратно из-за Фуза ехали поездом платить за нее 5 фр<анков> 50 коп<еек>3, т. е. вчетверо дороже, чем за человека. Вчера ходили с хозяйкой (пришла из города за земляникой) и набра ни -ходили мы с Тасей4-каж дая по литру. 2 часа сбору. Места самые змеиные, ноги и руки изодраны в кровь, но ни одного змеиного хвоста не видали. Мимо этого замку ходим каждый р а з,-н е знаю какого века, жил кардинал. (Мур, зараженный древностью:—«Мама! Когда Томми ро дился?» Томми— лошадь хозяев Сережиного замка, возящая и отвозя щая «les hôtes», к тому же пашущая.) Здесь три замка: Сережин, рядом— другой-C om te de Chambos и кар динальский. Все-разные. Замки и избы, домов меньше всего, медонского образца совсем нет,—как будто не строят. % Нашему дому ровно 100 лет, еще застал Гёте. Пишите—как дела с Ир<иной> К<арсавиной> (бывает ли в доме, самая лучшая —мать, потом Марьяша, она очень добрая и гораздо умнее сестры)5. Кланяйтесь им всем от нас и узнайте их письменный адрес, знаю дом только с виду. Итак, с нетерпением жду насчет Ундины6. Простите за вечные хлопоЫ Ч то—«О Германии»?7 Надо торопиться. Фотогр<афии> получились 1 вышлю через неделю—заказаны. отлично, МЦ . 40 ( '<ен-уЛоран, 18-го июля 1930 г. Милый Н<иколай> П<авлович>. В саду ручей, впрочем не сад, а лес, и не лес, а тайга: непродёрная. Над щетиной елей отвес скалы. Все прогулки—вниз, мы последний жилой пункт. Почты нет, пишите на: Собака—пастух—четыре—глаза (фр.). м «Гостей» (фр.). 216 Марина Цветаева. ПИСЬМА St Pierre-de Rumiîly Château d’Arcine (H<au>te Savoie) мне. Завтра y Bac экз<амен>, ни пуха, ни пера! Третья пюза за 2 дня. Электричество потухло, пишу при уютной керосиновой лампе. Мур спит. Немножко обживусь—напишу подробнее. Спасибо за проводы и неизменную пре данность. МЦ. (Н а полях печатными буквами:> М УР—ЧИТАЕТ И ПИШЕТ!!! 41 St. Pierre-de Rumiiîy (H(au)te Savoie) Château d ’ Arcine 26-го июля 1930 г. Дорогой Н<иколай> П<авлович>. Спасибо за все. Простите, что не писала раньше, болен Мур—вот уже почти месяц. Свалился в ручей и, хотя тотчас же был извлечен и высушен, застудил себе весь basventre,—вроде воспаления пузыря. Д<окто)р сначала подумал, что— нервное, прописал бром, бром не помог, тогда прописал ежедневные (даже 2 раза в день) горячие ванны, приволокли за 12 кил<ометров> цинковую бадью—и с третьей ванны— простуда. Лежит в постели уже неделю, на строгой диете, очень похудел. Я никуда не выхожу и нигде еще не была, ни в Annecy ни в Aix’n ни в Chamonix (куда мне совсем не хочется, хочется в Annecy—из-за Руссо, к<оторо)го я только что кончила)1. Болезнь Мура затяжная— когда-то вылезет? Условия Д ля^^ания} невозможные: холод, льет, топить нечем. Погода ужасающая, злостный ноябрь. Дела полны руки, у нас на пансионе Извольская, нужно хорошо кормить, в деревне ничего, кроме молока, хлеба и сыра—нет, бегаем в La-Roche —12 кил<ометров> aller-et-retour, времени на писание (даже писем) совсем нет. Один примус вообще угас, другой ежеминутно зали вается нефтяными фонтанами. Целый день отмываю копоть с каст рюль,—с рук уже не стоит. Все простужены. Вот тебе и горы! С<ергею> Яковлевичу) нечем доплачивать за пансион (Кр<асный) Крест дает 300 фр<анков), нужно еще 500 фр<анков), 2 раза доплачивала я, но иссякла). Вот наши невеселые дела. Эта дорога рядом с Château d’Arcine, внизу шумит зелено-черный Борн, высота страшная. Напишите о себе, своем лете, всем. Занимаетесь ли? Куда и когда едете? Как погода? Как здоровье Ваше и Нины Николаевны?2 Поцелуйте ее за меня. МЦ. Еще раз спасибо за Германию3. Деньги нашла: пошли Муру на ванну (Ундина!)4 (Приписка на полях:>♦ Не видала в Савойе еще ни одной коровы5. Откуда молоко? (фр.). Низ живота См. перевод на с. 130. 217 IL П. Гронскому 42 St♦Pierre-de Rumilly (H(au}te Savoie) Château d’Arcine —мне— 5-го авг(уста) 1930 г. Дорогой Николай Павлович! Сердечное спасибо за чудный пода рок,— держа в руке, долго гадала: что? И оказалось—самое нужное и приятное. Идея: почему бы Вам не проехать в С<ен->Лоран? Ночевали бы на сеновале, где часто ночует С<ергей> Я<ковлевич>, засидевшись до срока закрытия замка. Сеновал чудный, свод как у храма. Из Греноб ля в С<ен-)Лоран совсем недалеко, С<ергей> Я<ковлевич> дважды ездил к Афонасову1 . Могли бы, при Вашей любви к ходьбе, полдороги сделать в вагоне, остальное пешком.—Серьезно.—Буду Вам очень, очень рада, проедем вместе в Annecy, на дивное озеро. Повидаете снежные юры (Chamonix, Mer de Glace). Все это осуществимо, и — странно, что Вам самому не пришло в голову. Погостили бы недельку. С голоду бы не умерли, еда простая, но много, и готовлю я, как Вы знаете, на целую артель («на мало—не стоит труда!»). Словом—жду. Помните, в Понтайяке не удалось, пусть удастся сейчас. Пойдем компанией в ночевку на Môle (высшая гора поблизости, 2 тыс<ячи> 500, С<ергей> Я<ковлевич> с Алей были, там цветы с кулак, и любимая Вами «область скал». Вверх—5 ч., вниз- 7 ч.). Никаких отговорок, мы сейчас соседи, вообразите, что Вы в Bellevue, а я в Медоне. Не сможете на неделю—на три дня. Отвечайте тотчас же: во-первых да, во-вторых—когда. Мы с Вами столько лазили по холмам, что не грех разок и на гору. До свидания (скорого). Предупредите заранее, п. ч. может статься, что получу днем позже—из-за осложнения с почтой. Узнайте час прихо да поезда, встретим. И т а к _________ МЦ . (Приписка на полях:} Угощу Вас чудным малиновым вареньем: еще горячее! Собирали Аля и Наталья Николаевна2. Никаких доводов не принимаю. 43 Здравствуйте, Милый Николай Павлович! Буду рада повидаться. Не забудьте ключ. Лучше всего к 3 ч., когда выходим на прогулку с Муром. До скорого свидания! МЦ . 14-го окт(ября> 1930 г. Марина Цветаева. ПИСЬМА 218 44 Медон, 18-го окт(ября} 1930 г. Милый Н<иколай> П<авлович!> (Так Царица писала Саблину)1 Вот листок для France et Monde2. Если думаете зайти ко мне в понедельник, заходите не позже 6-ти, ибо уезжаю. Если же не можете—во вторник утром. Сердечный привет. МЦ 45 (20-го октября 1930 г.)1 Милый Н<иколай> П<авлович>, Только что письмо от Фохта2, где он пишет, что денег в Редакции нет, что он сам мне передаст деньги и т. д .,— словом обычная морока. Но Вы все-таки поезжайте. 1) м. б. и сказки, т. е. все-таки заплатят (мое положение ужасно) 2) если скажут, что платежами заведует Фохт, Вы им вручите прилагаемое письмо, к<отор>ое Вас уполномачиваю прочесть3. Спасибо заранее. Если сможете—зайдите рассказать до шести, не сможете—завтра утром. М. б. они Вам сразу передадут несколько номеров журнала для меня, попросите. МЦ Понедельник 46 (Конец октября 1930 г.У Милый Н<иколай> П<авлович>, Сейчас получила вторичную повестку на кв<артирный> налог— 450 фр<анков>—saisie en nuit jours, т. e. 7 нас будут описывать. Нужно во что бы то ни стало выдрать фохтовские деньги, т. е. — Заходите за мной завтра, чтобы вместе отправиться в Humanités Contemp<orain> (France et Monde) и попытаться наконец получить. Возьму с собой повестку. Приходите так, чтобы вернее застать кого-нибудь в редакции. Итак жду. МЦ . 47 (Январь-февраль 1931 г.У Милый Николай Павлович! Большая просьба: у меня есть надежда издать Перекоп отдельной книжкой2, но для этого необходимо переписать его на машинке.— 1000 строк.(фр.). «Франция и мир» Наложение ареста на имущество в восемь дней (фр.). (фр.). Современные гуманитарные науки Н. П. Гронскому 219 Отдельного беловика, с которого бы можно было переписывать, у меня нет, пришлось бы с голосу, т. е. мне—диктовать. Думаю, если бы по 100 строк (коротеньких) в день—справились бы дней в десять. Вы же знаете мою строку—короткую. Ответьте пожалуйста—можете ли? Обращалась в контору, но безум ные цены. Если да, нужно было бы приступить сразу. Всего лучшего. МЦ . Утром я почти всегда свободна, но об этом сговорились бы потом. Если да, сообщите свои более или менее свободные часы: утро? après-midi? вечер? Я очень связана отъездами в город С<ергея> Я к о в левича), но выкроить бы можно было. У Вас ли книги, бывшие у Странге3: 2 тома Дюма и Гёста Берлинг?4 Я его совсем не вижу, боюсь книги пропадут. 48 (Февраль 1931 г.у Милый Н<иколай> П<авлович>, Перекоп более или менее готов. Когда Вы можете ко мне придти печатать? Мое самое удобное время 5 ч. Если дома—ответьте. Привет МЦ . Вторник Нет ли у Вас хоть немножко свободных денег? Мы погибаем. Все ресурсы разом прекратились, а Новая газета статьи не взялаа. 49 < < Февраль 1931 г.У Милый Николай Павлович! Приходите нынче на блины к 12 1/2 ч., после попечатаем. Машинку накормим тоже. Если случайно не можете (на блины), приду к 2 ч. — я. Но лучше смогите. До свидания. Не запаздывайте и не забудьте машинку. МЦ . Воскресенье. 50 {Февраль-март 1931 г.У Дорогой Николай Павлович, Принесите мне нынче все уже напечатанное, мне нужно спешно исправить и представить. Просьба: пока никому о моих планах и надеж дах насчет устройства Перекопа. ♦ После полдня (фр.). 220 Марина Цветаева. ПИСЬМА Итак, жду Вас к 4 ч. 1/2, нам нужно сделать нынче возможно больше. Сердечный привет. Вы меня очень выручаете. Нынче же уговоримся насчет поездки к В<ере> С<тепановне>\ МЦ . Понедельник. 51 1931 г .у (Весна Милый Николай Павлович, увы, увы, пролетает и вторая башмаковая сотня: мне крайне нужны деньги, дайте Але те 28 фр<анков>, а если еще спите, занесите мне их сразу после завтрака (до 2 1/2 ч.)— потом уйдем. Итак жду. МЦ, Кстати, расскажите про Ивонну2. 52 1932— 1933 г .у (Конец декабря начало января Милый Николай Павлович, Если Вам не трудно, пришлите мне пожалуйста точный адр<ес> русской гимназии и адр<ес> того преподавателя (фамилию, имя и отче ство) к<отор>ый, по Вашим рассказам, хорошо относился к моим стихам. Мой адр<ес> до 15-го Clamart (Seine) 101, Rue Condorcei2 Всего лучшего и спасибо заранее МЦ. Не странно ли, что попала к Вам как раз в день (а м. б. в час) Вашего приезда. Заходили с Муром. 53 (Без даты> Дружочек! Сейчас ко мне заходил Ваш папа и, не застав С<ергея> Яковлевича), сказал, что зайдет к 9-ти ч., с поезда. Поэтому—приходите раньше, часам к 6 1/2, вместе поужинаем и, если не будет дождя, пойдем ходить, или еще что-нибудь придумаем. Мне не хочется, чтобы Ваш папа думал, что Вы все время у нас— потому—что этого нет. А м. б .—Аля, Вы и я —втроем в кинематограф? (наш). Говорю на случай дождя. Н. П. Гронскому 221 Словом, увидим. М. 6. уже к 6-ти придете? Не настаиваю, п. ч. боюсь отрывать Вас. Но на 6 1/2 настаиваю. До свидания! МЦ. 54 {Без даты} Милый Николай Павлович! Предложение: хотите нынче вечером в Кламар, на хороший фильм (Fièvre, американский)1. Приходите как условлено в 7 ч., поужинаем и отправимся. Расскажу о своих вечеровых делах. Только не запаздывайте. До скорого свидания! МЦ . Воскресенье 55 Воскресенье. (Без даты,) Cher ami, Venez me tenir compagnie avec Mour. Все уходят, я сижу с ним целый день. Приходите сразу после завтра ка, если будет дождь посидим дома, солнце—Вы проводите нас с ним в Кламар. У меня есть для Вас приятная находка, душевного порядка. Варенье не несите, ибо завтрашний день не упраздняется. Жду. МЦ . Если солнце—не позже 2 Î/2 ч. Лучше к 2 ч. 56 (Без даты> Милый Николай Павлович! Подождите меня, пожалуйста, я в Кламаре, скоро вернусь. Ключ под дверью. МЦ . 57 {Без даты> Милый Н<иколай> П<авлович>, Простите, что не дождалась,—пришлось неожиданно ехать в город. Жду Вас сегодня вечером, после 8 ч. Посидим—побеседуем. МЦ . ♦ «Лихорадка» (фр.). Дорогой друг, составьте мне с Муром компанию (фр.). 222 Марина Цветаева. ПИСЬМА 58 (Без даты> Милый Николай Павлович! Я приехала и очень рада буду повидать ся. Если П<авла> Щ авловича)1 сейчас нет дома, попросите его захва тить письмо завтра и, если не трудно, занесите. А то оно давно лежит. Жду Вас либо нынче вечерком, либо завтра. МЦ. 59 (Без даты) В субботу идем. Выясните, может ли Павел Павлович. Остальное как условлено. МЦ . Среда 60 (Без даты> Милый Николай Павлович! Вы мне очень и срочно нужны. Я дома от 12 ч. до 2 1/2 ч. и вечером от 5 ч. до 7 ч. Дело важное. Привет. Вторник МЦ. Если не спите и дома—скажите Але, когда будете. 61 (Без даты> Милый Николай Павлович. Приходите ко мне, если можете, завтра часа в два—пойдем за ящи ками (4 уже есть)— если есть, захватите пилку для полок. Итак, жду до 2 1/2 ч. МЦ ; Гронский Николай Павлович (1909—1934)—поэт. О Гронском см. стихотвор ный цикл «Надгробие» (т. 2), эссе «Поэт-альпинист» (т. 5) и комментарии к ним. Более подробно см.: С а а к я н ц А. Оползающая глыба. Марина Цветаева и Нико лай Гронский (1928-1930).-М и р России. М., 1993. 1. С. 160-170; М о р к о в и н В. «Крылатая и безрукая» (М. Цветаева и Н. П. Г ронский). — Труды симпозиума в Лозанне. С. 221 —236. Сохранилась переписка Цветаевой с Гронским за 1928 —1933 гг.: 102 письма и записки Цветаевой (из них 99—в РГАЛИ) и 41 письмо—Гронского (там же). После смерти Гронского его родители вернули Цветаевой ее письма, и она намеревалась издать эту переписку. В корреспонденции Цветаевой много писем и записок—открытых н «закры тою), в том числе не датированных. (В Париже Гронский жил рядом с Цветаевой, И П. Гронскому 223 н она часто не посылала их по почте, а передавала через кого-нибудь.) Значитель ную часть писем и записок удалось датировать по содержанию или другим сведениям. Девять записок, даты которых установить, даже весьма условно, не удалось, приведены в конце подборки. & Впервые: письмо \ —Рус. мысль. 1991. 7 июня (публикация А. А. Саакянц); 3, 10, 13, 15, 22, 27, 2S, 30, 38, 39, 41, 4 2-М ир России. 1993. Jfc I; 5-альманах «Поэзия». М., 1983, № 37. С. 141 (публикация Е. Б. Коркиной); 12, 13 (фрагмент), 32, 47—50—Рус. мысль. 1991. 14 июня (публикация А. А. Саакянц); 14—Новый мир. 1969. 4. С. 202—203 (публикация А. Эфрон); Х7-ВЛ. 1987. № 12. С. 268 (публикация М. Соловьевой); 29—Рус. мысль. 1992.16 октября. Спец. приложение (публикация Е. Б. Коркиной). Эти письма печатаются по текстам первой пуб ликации. Остальные—по копиям, хранящимся в архиве А. А. Саакянц. 1 1 Речь идет о трагедии «Федра», работу над которой Цветаева закончила в декабре 1927 г. См. письмо 29 к А. А. Тесковой (т. 6). 2 В Кламаре жили К. Б. Родзевич и М. С. Булгакова, его жена. (См. письма к нему в т. 6.) Возможно, речь идет о них (см. письмо 17). Не исключено, что это могли быть и Карсавины. В своих воспоминаниях Ирина Карсавина писала: «... по нашему возвращению в Кламар, а Эфронов в Медон (после летнего пребывания в Понтайяке.—Сост.), Марина Ивановна с Муром стали часто заходить к нам. <...> Обычно, они приходили после обеда, часа в 4; в неделю раза два обязательно, а то и три. Марина Ивановна оставляла Мура мне и Марианне, а сама шла к маме читать ей свои новые стихи...» {Вестник РХД, 1992, Hi 165, С. 192). 2 1 Датируется по содержанию. 2 Журнал «Воля России» (1928, № 3) с «Попыткой комнаты» появился в свет в последних числах марта. См. также письмо 34 к А. А. Тесковой (т. 6). 3 «Эйфель»—имеется в виду знаменитая парижская Эйфелева башня, на званная по имени ее автора Эйфеля Александра Гюстава (1832—1923), фран цузского инженера. В тексте поэмы «Попытка комнаты»: «Где-то башня, зовется Эйфель» (см. т. 3). 3 Датируется по содержанию («в 1 ч. ночи»), почтовому штемпелю (02.04.1928) и приписке на следующий день. Это письмо, а также анализ последу ющих датированных Цветаевой писем, у которых сохранились конверты с поч товыми штемпелями, показывают, что, как правило, день погашения марки штемпелем является следующим за датой написания письма. (Иными словами, I Цветаева писала письма вечером, отправляла их на следующий день.) Поэтому, в дальнейшем, письма, где отсутствует авторская дата и имеется лишь дата штемпеля, датируются по изложенному выше принципу без дополнительных оговорок. 2 О состоявшейся вскоре прогулке с Гронским в Версаль Цветаева писала А. А. Тесковой (см. письмо 34 к ней в т. 6). 3 По-видимому, речь вдет о H. М. Андреевой. См. то же письмо к А. А. Тес ковой и комментарий 1 к нему. 4 Fontainebleau (Фонтенбло), Мальмезон—живописные, связанные с историей Франции места под Парижем. 234 Марша Цветаева. ПИСЬМА В. Н. Б У Н И Н О Й I Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 20-го марта 1928 г. Дорогая Вера Николаевна, Вы незаслуженно-добры ко мне. Это не фраза. Сейчас обосную. Если бы Вы любили мои стихи—или любили бы меня— но ни тех ни другой Вы не знаете (может быть и знали бы—не любили бы!)— поэтому Ваш жест совершенно чис, с моей же стороны—ничем не заслужен. И, честное слово, в данную минуту, когда пишу, он со вершенно заяшевает (прочтите производя от света, наоборот) мне все то, что реально несет. Вроде как: когда есть такие хорошие люди—черт с деньгами! Когда мне говорят: «хочу, но не знаю выйдет ли» или «хотел, но ничего не вышло», я слышу только «хочу» и «хотел»,—«ничего» никогда не доходит.—«Спасибо за хочу». — Ну вот. А засим, со стыдом, как от всего денежного, которое ненавижу и которое мне платит тем же (кто кого перененавидит: я ли деньги, деньги ли меня??)—вот прошение. И наперед, выйдет или не выйдет,—спасибо за хочу. МЦ. — Да! Скоро выйдет моя книга «После России», все стихи написан ные за границей, я Вам ее пришлю1 , не давайте мужу, пусть это будет вне литературы, не книга стихов, Ваше со мной. Очень хочу, чтобы Вы ее как-то—приняли,—а если ничего не выйдет, Вы мне тоже скажите:—Спа сибо за хочу! 2 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 21-го апреля 1928 г. Дорогая Вера Николаевна, Не будет ли с моей стороны нескромным запросить Вас, вышло ли что-нибудь из моей писательской получки1—от журналистов через С. В. Познера я уже получила2. Может быть еще и собрания не было? Простите, ради Бога, за хлопоты. Сердечный привет и благодарность. М. Цветаева. В. Н. Буниной 235 3 Meudon (S. et О.) 2. Avenue Jeanne dArc 4-го мая 1928 г. Дорогая Вера (можно?) Дела с билетами хуже нельзя1. Все отказываются. Из тех по Вашим адресам продано пока два—по 25 фр<анков>. Вечерами объелись и опи лись. Последний вечер—ремизовский2—окончательно подкосил. Отказы складываю в один конверт,—не деньги, так опыт (бесполезный, ибо шала наперед). Познер, напр<имер>, не ручается ни за один и трогатель но просит забрать—«может быть еще как-нибудь пристроите». Таких писем у меня уже 7. Зал будет полный (входные по 5 фр<аюсов>, дороже нельзя из-за налога), а касса пустая. Я в полном огорчении. У Мура (сына) кашель уже 8-ой месяц, как начал после скарлатины так и не кончил. Его необходимо увезти, ибо наследственность с обеих сторон дурная (у мужа 16-ти лет был процесс, возобновившийся в Галлиполи, а с моей стороны—умерла от легочного туберкулеза мать). Я слишком умна, чтобы ненавидеть буржуазию—она ПРАВА, потому что я в ней —ЧУЖОЙ, куда чужее самого архи-коммуниста. (№! Обратное буржуа—поэт, а не коммунист, ибо поэт—ПРИРОДА, а не миросозерца ние. Поэт: КОНТР-БУРЖУА! Итак, все правы и всё в порядке, кроме Муркиных бронх,—и это единственное, по существу, до чего мне, кроме стихов, дело. — Читаю сейчас вересаевскую летопись «Пушкин в жизни»—знаете? (Сплошь свидетельства современников или их близких потомков, одно например такое:)9 «Плохие кони у Пушкина были, вовсе плохие! Один был вороной, а другой гнедко— гнедой... Козьяком звали... по мужику, у которого его жеребеночком взяли. (Козьяк, а то Козляк,— тоже болотный гриб та кой). Этот самый Козьяк совсем дрянной конь был, а только долго жил. Л вороной, тот скоро подох». Михайловский старик-крестьянин по записи И. JI. Щеглова. Новое о Пушкине. С. П. Б. 1902, стр. 202. Спасибо за Надю4. О ней, бывшей# речь еще впереди. А знаете полностью тот стих Рильке? Vergangenheit steht noch bevor. Und in der Zukunft liegen Leichen...5 Не хотелось—Leichen (начертания). Целую Вас, пишите. МЦ. Прошедшее еще впереди, И в будущем лежат трупы... (нем.). 236 Марина Цветаева. ПИСЬМА 4 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 5-го мая 1928 г. Дорогая Вера Николаевна, Я все еще под ударом Вашего письма1. Дом в Трехпрудном—общая колыбель—глазам не поверила! Первое, что увидела: малиновый бархат, на нем альбом, в альбоме— личико. Голые руки, открытые плечи. Пер вое, что услышала: «Вера Муромцева» (Раечка Оболенская, Настя Нары шкина, Лидия Эверс3, никогда не виденные,— лица легенды!) Я росла за границей, Вы бывали в доме без меня, я Вас в нем не помню, но Ваше имя помню. Вы в нем жили как звук. «Вера Муромцева»—мое раннее детство (Валерия меня старше на 12 лет)3, «Вера Муромцева», приезды Валерии из института—преры ваю! —раз Вы меня видели. Я была в гостях у Валерии (4 года) в прием ный день, Валерия меня таскала по всему институту,—все меня целовали и смеялись, что я такая серьезная— помню перегородку, над которой меня подняли. За ней был лазарет, а в лазарете— скарлатина. Поэтому до сего дня «скарлатина» для меня ощущение себя в воздухе, на многих вытянутых руках. (Меня подняли всем классом.) Валерия нас с Асей (сестрой) любила только в детстве, когда мы выросли—возненавидела нас за сходство с матерью, особенно меня. Впервые после моей свадьбы «19)12 г.) мы увиделись с ней в 1921 г .— случайно—в кафе, где я читала стихи. Есть у нас еще родство, о нем в другой раз,—семейная легенда, которую Вы может быть знаете. — Яоф—как Вы могли, когда я была у Вас, меня не окликнуть? Ведь «Трехпрудный»—пароль, я бы Вас сразу полюбила, поверх всех евразийств и монархизмов, и старых и новых поэзий,—всей этой вздорной внешней розни.—Уже люблю.— Целую Вас. МЦ . Если Вам любопытна дальнейшая судьба «Лёры»— расскажу Вам, что знаю. (Приписка на полях:} «Вера Муромцева». «Жена Бунина». Понимаете, что это два разных человека, друг с другом незнакомых. (Говорю о своем восприятии, до Вашего письма.) — Пишу «Вере Муромцевой», ДОМОЙ. 5 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 23-го 1928 мая г. Дорогая Вера Николаевна, Ваше письмо совершенно изумительно. Вы мне пишете о Наде Иловайской, любовью к которой—нет, просто КОТОРОЙ— я болела— дайте вспомнить!— год, полтора. Это было мое наваждение. Началось это с ее смерти—я тогда была в Германии, в закрытом учебном заведе Буква «н» подчеркнута М. Цветаевой три раза. В. Н. Буниной 237 нии, мне было 10 лет. «Умерла Надя Иловайская» (письмо отца). Последнюю Надю я помнила в Нерви— розу на гробах!—(все вокруг умирали, она увела) —Надю на Карнавале, Надю на bataille de fleurs1. Я ей нравилась, она всегда меня защищала от матери, которой я тогдаet pour cause!4— не нравилась. Но дружны мы не были— не из-за разницы возраста— это вздор!—а из-за моей робости перед ее красотой, с которой я тогда в стихах не могла справиться (пишу с £ ти лет, в Нерви мне было 8 л<ет>2—проще: дружны мы не были, потому что я ее любила. И вот—неполных 2 года спустя—смерть. Тут я дала себе волю— пол ную -два года напролет пролюбила, про-видела во сне—и сны помню!— и как тогда не умерла (не сорвалась вслед)—не знаю. Об этом—о, странность! —я Вам говорю ПЕРВОЙ. Помню голос и похолодание спинного хребта, которым—с которым я спрашивала отца на каком-нибудь Ausflug в Шварцвальде (лето 1904 г.)— «А... Надя Иловайская... когда умирала... очень мучилась?» Эту любовь я протаила в себе д о — да до нынешнего часа! и пронесла ее сквозь весь 1905 г. Она затмила мне смерть матери (июль 1906 г.—от того же). «Надя Иловайская» для меня—вся я 10 лет: БЕЗДНА. С тех пор я-ч то ? научилась писать и разучилась любить. (И первое не совсем, и второе не совсем,— даст Бог на том свете—первому разучусь совсем, второму научусь заново!) — В первый раз «Трехпрудный», во второй раз «Надя Иловайская»— Вы шагаете в меня гигантскими шагами—шагом—души. А поэтессу, о которой Вы говорите, я знаю, имею даже одно письмо or нее3 (1925 г., тогда только что приехала в Париж)—по письму и по встрече с ней (одной) не полюбила, может быть из Ваших рук—полюбпю, но это будете Вы. Предпочитаю из Ваших—Вас же. Как и Вас (юворю о книге, которая до сих пор не вышла)4 прошу любить или не любить— но без ПОСРЕДНИКА. Почему Вы думаете, что поэтесса лучше поймет? И может быть мне Ваше непонимание (ОРГАНИЧЕ СКОЕ) дороже. И ведь можно— совсем без стихов! Стихи, может быть,—pis aller,—а? Еще одно: не бойтесь моего жара к Вам, переносите его со спокойст вием природы—стихов—музыки, знающих род этого жара и его истоки. Вы на меня действуете МАГИЧЕСКИ, «Трехпрудный», «Н<адя> И<ловайская)»—слова заклятья. При чем тут Вы? И при чем тут я? Этих времен никто не знает, не помнит, Вы мне возвращаете меня тех fier— незапамятных, допотопных, дальше чем ассири<яне?> и вавилоня Я там никогда не бываю, живу свой день, в холоде, в заботе, не. и жесткости—и вдруг «Sesam, thue dich aufl»5 (моя «контр-революция» распространяется и на немецкое правописание: Гйог, JAat и I. д. Ненавижу ущерб). Битва цветов (фр.). И не без основания (фр.). Экскурсия (нем.). Крайнее средство (фр.). «Сезам, отворись!» (нем.) В современном языке: Гог—ворота, Tat—дело, поступок. 238 Марина Цветаева. ПИСЬМА Как же ropé, раскрывшейся (проследите сказку с точки зрения горы, а не героя. Совпадение желаний— мало!— необходимость)—как же горе, раскрывшейся, не благодарить, не обнять, не замкнуться на нем? Поду майте об одиночестве Сезама! О другом. Скоро мой вечер6, хочу заработать на летний отъезд. Куда ехать на Средиземное море? Пансион не нужен (нас четверо), нужно самое скромное, распроуоогое—но— жилище— minimum 2 комн<аты> с кухней, моя максимальная платежеспособность—350 фр<анков) в ме сяц. (Хочу на 3 месяца.) В город не хочу ни за что, хочу дыры. Может быть Вы знаете? Что-нибудь около 1000 фр<анков> за три месяца, немножко больше. Дико соскучилась по югу, на котором не была— да уже 11 лет! Мой последний ю г—октябрь 1917 г., Крым. Мур (сын) всю зиму напролет прокашлял, Сережа (муж) еле таскает ноги (болезнь печени, а главное—истощение), я вся в нарывах (малокро вие), всё это святая правда. Была бы Вам очень благодарна, дорогая Вера Николаевна, за совет. Еще: кто бы мне из Ваших знакомых здесь в Париже помог с билетами (25 фр<анков», на эти билеты вся надежда, остальные входные по 5 фр<анков> (больше нельзя из-за налога). Вечер 17-го июня, меньше месяца. А летом Вы бы ко мне приехали в гости, ведь Grasse не так далеко о т—предположим Hyères7 (все говорят об Hyères и его окружении, но ни одной достоверности). Познакомились бы со всеми нами. Аля (14 лет) выше меня ростом, огромная, но девочка будет красивая. Мур уже сейчас красив, но по-своему. Громадный породистый—не то амур, не то кот. А когда серьезен—ангел. Все: «он у Вас с какого-то старинного мастера»... один даже определил месторождение: «с Севера Италии, из Ломбардии». В следующем письме пришлю его карточку, сегодняшнее бы перетяжелило. никаких 300 фр<анков> от журналистов, естественно (отнесите последнее не к своей доброй воле, а к моему злосчастию!) не получила. А как были—есть—будут нужны! Целую Вас нежно. Зовите меня Мариной. МЦ: 6 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 10-го апреля 1930 г. Дорогая Вера Николаевна, Чувствую и сознаю, что минута неподходящая, но—этот вечер1 вся моя надежда: у меня очень болен муж (туберкулез легких—три оча га + болезнь печени, к<отор)ая очень осложняет лечение из-за диеты). Кр<асный> Крест второй месяц дает по 30 фр<анков> в день, а санато рия стоит 50 фр<анков), мне нужно 600 фр<анков) в месяц доплачивать, кроме того стипендия со дня на день может кончиться, гарантии ника кой, а болезнь—с гарантией—с нею не кончится. В Н. Буниной 239 Билеты продаю по 50 фр<анков) и по 25 фр<анков>. Просьба, если за 50 фр<аиков> дело не выйдет, отчеркните правый угол конверта крас ным карандашом, это значит, что билет 25 фр<анко)вый. (А то 50-франковые захотят сидеть в первых рядах,—чтобы не было путаницы). Один билет, для образца, отчеркиваю. Мне очень совестно всегда просить Вас, но мне сейчас труднее чем когда-либо: дочь учится, я одна с мальчиком, хозяйством, вечером, нисаньем, заботами о муже, т. е. одна со своими двумя руками. Вот. Сердечное пожелание удачи Вам—вам—в вашем вечере. М. Цветаева 7 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 23-го апреля 1930 г. Христос Воскресе, дорогая Вера Николаевна! И одновременно— Воистину, потому что милое письмо Ваше не могла воспринять иначе как: Христос Воскресе!— Сердечное спасибо, Вы очень добры, и все это очень растравительно. Трагическая часть вечера—в сочувствии, а не в равнодушии: последнее в бытовом порядке вещей, и во мне ничего не вызывает. Такая же присылка как Ваша—ВСЁ. Ну вот. Целую Вас. МЦ. ... Будет скоро тот мир погублен! Погляди на него тайком— Пока тополь еще не срублен И не продан еще наш дом...1 (16-ти лет, в 1910 г.2—не знала, что сожгут!3 ) Да! Если устали (а устали наверное!)—на мой вечер не приходите, см более, что я буду читать последней и немного. Когда-нибудь 1 ( - да!) увидимся по-человечески—посидим, поговорим, а это ведь лучше «вечеров»?— 8 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot rtvo августа 1933 г. Дорогая Вера Николаевна, - Если Вы меня еще помните. — Я сейчас погружена в наш трехпрудный дом (мир) и обращаюсь le Вам, как к единственной свидетельнице (жутко звучит, а?), - как к единсюенной-эдесь-свидетельнице1. Но до вопросов хочу сказать Вам, что пещь, которую Вы м. б. на днях прочтете, мысленно посвящена Вам, письменно не решилась, п. ч. не знаю, так ли Вы всё это видите, как я - глазами моего раннего детства. У меня с собой ни одной записи: одна память. Марина Цветаева. ПИСЬМА 240 Ряд вопросов: 1) Вашего отца2 или его брата Сергея3 любила Варвара Димитриевна Иловайская? (Хотелось бы, чтобы Вашего). «В<арвара> Д<митриевна> любила Муромцева, но отец не позволил»—такова твердая легенда нашего трехпрудного дома4. Почему не позволил? Либерализм Муром цевых и консерватизм Иловайского? Если Вы что-нибудь об этой любви знаете— дайте мне всё, что знаете. Если не хотите гласности, могу не называть имен, как не назвала Вашего. Тогда дайте приметы того из братьев, которого она любила (он ведь ее, наверное, тоже?). Приблизительный возраст обоих, его внешность, место и длительность знакомства, встречались ли потом, KàK встречались... (Не бойтесь меня: мною движет—любовь). 2) Что Вы знаете о дружбе Иловайских с Муромцевыми? Откуда повелась (и как могла—при такой разнице—всего?!) Знаю только, что Цветаевы—в их иловайской части—с Муромцевыми чем-то связаны. Чем? Помню, что мой отец постоянно встречался с ними (вами?) у Анны Александровны Адлер5, крестной моего брата Андрея. Там я, по-моему, девочкой встречала Вашу двоюродную сестру6 (блондинку?), всю ка кую-то острую. 3) Всё, что знаете об Иловайских. Во-первых-год его рождения. (По-моему—1825 г., п. ч., со слов брата Андрея, умер в 1919 г., 94 лет)7. На ком был женат первым браком Д<митрий> И<ванович>, т. е. кто мать Варвары Димитриевны. Имена и возраст ее умерших братьев (двое! Помню детские лица в иловайском альбоме, а м. б .—одно лицо в двух видах, к<отор)ое я принимала за два). От чего умерли? 4) Знаете ли Вы что-нибудь о прабабке румынке «Мамаке»? Ее еще несколько дней застала в доме наша мать. Умерла она в моей комнате. Чья она прабабка? М. б. мать первой жены Д<митрия> И<вановича>? Но почему румынка? Э то—твердо знаю. 5) Помните ли Вы В<арвару> Д<митриевну>? Если Вы сверстница Валерин—это вполне возможно. Какая была? (хотя бы самое Ваше детское впечатление). Всё, что о ней и о доме Иловайских помните, вплоть до пустяков. Я у Иловайских в доме была только раз, с отцом, уже после смерти моей матери, но их дух жил—в нашем. 6) Видели ли Вы когда-нибудь мою мать? (Марию Александровну Мейн). Какая она была? Если даже не нравилась (я ведь тоже не нравлюсь!)—почему, чем? Были ли Вы когда-нибудь в нашем доме при моей матери (мы уехали осенью 1902 г., а умерла она летом 1906 г.) Если да—каков был дом при ней? Д ух дома. М. б. и нашего с Асей деда, Александра Даниловича Мейн, помните? Если д а —каков был? (Он умер, когда мне было 7 лет, я его отлично помню, как, впрочем, всё и всех— с двух лет, но ведь это воспоминания йзнизуХ) Если видели хоть раз— каков остался в памяти? М. б. и нас с Асей, маленькими, помните? (Валерия меня очень любила, а м ать—больше—Асю.) Я ведь помню «Вера Муромцева», и в альбоме Вас помню. Вы с Валерией вместе учились в институте? Или я путаю? 7) О моем отце—всё, что можете и помните. Вы ведь были его любимой слушательницей? Что (в точности) Вы у него слушали? Каков он был с учащейся молодежью? К аков-дом а, со всеми вами? Я ведь В. Н. Буниной 243 (Приписка на отдельном листе:} Письмо написано давно, только сейчас узнала Ваш адрес от А. Ф. Даманской15, которую видала вчера и которая шлет Вам сердеч ный привет. МЦ. 12-го авг(уста> 1933 г. 9 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 19-го авг(уста> 1933 г. Дорогая Вера Николаевна, Самое сердечное и горячее (сердечное и есть горячее! Детская песен ка, под которую я росла: «Kein Feuer keine Kohle Капп brennen so heiss...») - итак, самое сердечное спасибо за такой отклик. Первое, что я почувствовала, прочтя Ваше письмо: СОЮЗ. Именно >гим словом. Второе: что что бы ни было между нами, вокруг нас—это всегда будет на поверхности, всегда слой—льда, под которым живая вода, золы—под которой живой огонь. Это не «поэзия», а самый точный отчет. Третье: что оывшее сильней сущего, а наиболее из бывшего бывшее: детство сильней всего. Корни. Тот «ковш душевной глуби» («О детство! Ковш душевной глуби»1—Б. Пастернак), который беру и возьму эпиграфом ко всему тому старопименовскому—тарусскому— Iрехпрудному, что еще изнутри корней выведу на свет. Долг. Редкий случай радостного долга. Долг перед домом (лоном). Знаю, что эти же чувства движут и Вами. Слушайте. Ведь все это кончилось и кончилось навсегда. Домов lex—нет. Деревьев (наши трехпрудные тополя, особенно один, гигант, собственноручно посаженный отцом в день рождения первого и единст венного сына)—деревьев—нет. Нас т ех—нет. Все сгорело до тла, зато нуло до дна. Чтб есть—есть внутри: Вас, меня, Аси, еще нескольких. Не смейтесь, но мы ведь, правда—последние могикане. И презрительным коммунистическим «ПЕРЕЖИТКОМ» я горжусь. Я счастлива, что я пе режиток, ибо все это—переживет и меня (и их!). Поймите меня в моей одинокой позиции (одни меия считают «боль шевичкой», другие «монархисткой», третьи—и тем и другим, и все—мимо)—мир идет вперед и должен идти: я же не хочу, не НРА ВИТСЯ, я вправе не быть своим собственным современником, ибо, если Гумилев: — Я вежлив с жизнью современною...2 то я с ней невежлива, не пускаю ее дальше порога, просто с лестницы спускаю. (№! О лестницах. Обожаю лестницу: идею и вещь, обожаю постепенность превозможения—но самодвижущуюся «современную» ирезираю, издеваюсь над ней, бью ее и логикой и ногою, когда прохожу. А в автомобиле меня укачивает, честное слово. Вся моя физика не современна: в подъемнике не спущусь за деньги, а подымусь только «Ни пламя, ни уголь не могут жечь так горячо...» (нем.). 244 Марина Цветаева. ПИСЬМА если не будет простой лестницы—и уж до зарезу нужно. На все седьмые этажи хожу пешком и даже «бежком». Больше, чем «не хочу»— НБ МОГУ.) А если у меня «свободная речь»—на Руси речь всегда была свободная, особенно у народа, а если у меня «поэтическое своево лие»—на это я и поэт. Всё, что во мне «нового»—было всегда, будет всегда.—Это всё очень простые вещи, но они и здесь и там одинаково не понимаются.—Домой, в Трехпрудный (страна, где понималось—всё). Жажду Вашего ответного листа на мой опросный. «России и Славянст ва» еще не получила3, жду и сражена Вашим великодушием— давать другому свое как материал—сама бы так поступила, но так пишущие не поступают. Очевидно, мы с Вами «непишущие». Глубоко огорчена смертью Вашего отца: Вашим горем и еще одним уходом. (Мы с Вами должны очень, очень торопиться! дело—срочное.) TâK у меня здесь совсем недавно умер мой польский дядя Бернацкий, которого я в первый раз и в последний видела на своем первом париж ском вечере, а он всё о нашей с ним Польше знал. К счастью, еще жива его сестра и она кое-что знает—и есть портреты. (О встрече с собой, живой—на портрете моей польской прабабки Гр<афини> Ледуховской— когда-нибудь расскажу. Сходство—до жути!) Словом, я с головой погружена в весь тот мир. Помните (чудесный) роман Рабиндраната <Тагора> «Дом и Мир»?4 У меня Дом—Мир! Дорогая Вера Николаевна, пишите и Вы, давайте в две—в четыре руки—как когда-то играли! (М. б. и сейчас играют, но я в отлучке от рояля вот уже 11 лет, даже видом не вижу.) — Спасибо за память об Андрее, за то, что так живо вспомнили— и напомнили. Я ведь его подростком не знала, 1902—1906 г. мы с Асей жили за границей. И вдруг из Ваших слов—увидела именно в дверях передней—и это так естественно: всегда ведь либо в гимназию, либо из гимназии... Вы спрашиваете, кто муж Аси? Ася вышла замуж 16-ти л<ет> за Бориса Трухачева, сына воронежского помещика, 18-ти л<ет>. Расстались через два года, даже меньше, а в 1918 г. он погиб в Добровольческой Армии5. Второй ее муж и сын от второго мужа оба умерли в 1917 г., стало быть она с двадцати лет одна, со старшим сыном Андрюшей, ныне инженером, а ей еще порядочно до сорока (до—CPÔKAI). А про Валерию Вы знаете? Она после долгой и очень смутной жизни (мы все трудные)— душевно-смутной!—наконец 30-ти лет вышла замуж (м. б. теперь и обвенчалась) за огромного детину-медведя, вроде богаты ря, невероятно-заросшего: дремучего! по фамилии Шевлягин7, кажется из крестьян. С ним она была уже в 1912 г.—с ним до сих пор. У нее было много детей, все умирали малолетними. Не знаю, выжил ли хоть один. У нас с нею были странные отношения: она не выносила моего сходства с матерью (главное, голоса и интонаций). Но мы, вообще, все—волки. Человек она необычайно трудный, прежде всего—для себя. М. б. теперь мы бы с нею и сговорились. Она меня очень любила в детстве. Не переписываемся никогда. М. б .—теперь напишу, тогда передам от Вас привет. А жутко-влюбленный Иловайский! (то, о чем Вы пишете). Вроде влюбленного памятника. Сколько жути в том мире! В. Н. Буниной 245 До свидания. Жду. И письма и встречи—когда-нибудь. Вы зимою будете в Париже? Тогда—мне—целый вечер, а если можно и два. Без свидетелей. Да? Обнимаю. МЦ. <Приписки на полях. } Рада, что Вам понравился Волошин. У меня много такого. Ваш отзыв из всех отзывов— для меня самый радостный. Сердечный привет от мужа, он тоже Вас помнит—тогда. 10 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 21-го ateiycma> 1933 г. Дорогая Вера Николаевна, Рукопись «Дедушка Иловайский» ушла в 11 ч. утра в далекие стра ны', а в 11 1/2 ч.—Ваше письмо, которому я столько же обрадовалась, сколько ужаснулась—особенно сгоряча. Дело в том, что у меня Д<митрий> И(ванович) встает в б ч. утра (слава Богу, что не в 5 ч. — как казалось... и хотелось!), а у Вас, т. е. на самом деле—в 10 ч. Еще: у меня он ест в день одно яйцо и три черносливины (рассказ Андрея, у них жившего и потом часто гостившего), а оказывается—болезнь почек, значит и одного-то своего (моего!) яйца не ел. Что бы мне—овсянку!!! Но яйцо помнила твердо, равно как раннее вставание. Третье: у меня А лександра) А<лександровна> выходит хуже Д<митрия> И<вановича> (который у меня, должно быть, выходит настолько если не «хоро шим»— так сильным, что Милюков не захотел)—выходит и суше и жест че и, вообще, отталкивающе, тогда как дед— загадочен. Но это уже дело оценки: бывали «тираны» и похуже Иловайского, и именно у этих тиранов бывали либо ангелоподобные (Св<ятая) Елизавета2, чудо с ро зами), либо неукротимо-жизнерадостные жены. У меня А<лександра> А<лексащфовна> выходит немножко... монстром. (Не словесно, а некое, вокруг слов, веяние: ничего не сказала—и все.) Как Вы думаете—обидится, вознегодует, начнет ли опровергать в печати—Оля? Вставание в б ч., когда в 10 ч., мое «яйцо» и леденящую (хуже у меня нет) мать. И еще одно: важное, у меня, по семейной фадиции, было впечатление и даже уверенность, что Оля сбежала с евреем. А м. б. Кезельман—не еврей? М. б .— полукровка? А м. б .— немец, а еврей—Исаев1, и я спутала? Плохо мое дело, п. ч. рукописи не вернуть, и так уже отправка стоила около 10 фр<анков> (писала о г руки и пришлось отправить письмом). Остальное веб совпадает. В Наде я всегда чувствовала «тайный жар», ш это ее так и любила. Сережу же у нас в доме свободомыслящие Валериины студенты звали маменькиным сынком и белоподкладочни ком, не прощая ему двух—таких чудных вещей: привязанности к мате р и - и красоты. (С<ережа> и Н<адя>, как и Оля, у меня только упомяну ты, я же все время должна была считать строки и даже буквы!) Думаю, для -очистки совести, сделать следующее: если вещь в «даль них странах» (N3! не в России!) напечатают, то в следующем очерке, «Конец историка Иловайского», я принесу повинную, т. е. уничтожу Марина Цветаева. ПИСЬМА 246 и 6 ч. утра, и яйцо, и, если нужно, еврея. Если будете писать мне, милая (выходит—давно-родная!) Вера Николаевна, не забудьте подтвердить или разрушить еврейство Кезельмана или Исаева, это важнее часов и яиц, и Оля серьезно может обидеться, а я не хочу. Из Ваших записей не вижу: жива ли или умерла А<лександра> А<лександровна>? Если умерла—когда? И сколько ей могло быть лет? А молодец—не боялась, не сдавалась, судилась. И крепкая же у нее была хватка—(Так и вижу эти корзины и сундуки с муарами и гипюрами, такие же ежевесенне проветривались и нафталинились на трехпрудном тополином дворе—«иловайские» сундуки покойной В<арвары> Д Дмит риевны), Лёрино «приданое». У меня об этом есть. Сколько у нее было кораллов!). Страшно жалею, что до П<оследних> Нов<остей> не от правила «Дедушку Иловайского» Вам. Обожаю легенду, ненавижу не точность. Мне эти яйца и ранние вставания и еврейские мужья теперь спать не дадут, вернее: все время будут сниться. Туда, куда нынче отослала, никогда не посылала, поэтому—сразу опровержение—неловко. Точно сама не знаю, что писала. Но еще хуже будет, если Оля вздумает опровергать. Когда я писала, я не знала, что она в Белграде, а то бы вообще «еврея» не упоминала. (Хотя будучи дочерью Иловайского— конечно—к ее чести!) А если в старике что-то трогательное, хотя бы этот ужас внуку с еврейской кровью. Нечеловечно, бесчеловечно даже, но—на некую высокую ноту. Вообще, всякий абсолют внушает трепет,—не страха, а... но по-немецки лучше: «heilige Scheu». Судить такого—бесполезно. Вот эту-то неподсудность: восхищение всему вопреки—и учуял Ми люков4. Сейчас переписываю очередную, м. б. тоже гадательную, вещь для Посл<едних> Нов<остей>—Музей Александра III5. «Звонили колокола по скончавшемуся Императору Александру III, и в это же время умирала одна московская старушка и под звон колоколов сказала: „Хочу, чтобы оставшееся после меня состояние пошло на богоугодное заведение име ни почившего Государя"»—боюсь, что Милюков дальше этих колоко лов не пойдет. Но ведь все это—чистейшая, точнейшая правда, и колоко ла, и старушка, и покойный Император Александр III,—постоянный изустный и даже наизустный\ рассказ отца. — Посмотрим. — Спасибо за все. Тороплюсь отправить. Обнимаю. В Вас я чувствую союзника МЦ. P. S. Оля у меня венчается во Владивостоке, а оказывается— в Томске?! Если сразу ответите и про еврея и про Томск (наверное ли?), все-таки отправлю письмо вдогон, ибо я бы, на месте Оли, рассвирепела. ♦ «Священный трепет» (нем.). В. II. Буниной 247 11 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Camot 24-го августа 1933 г. Дорогая Вера! Пишу Вам под непосредственным ударом Ваших писаний, не видя ни пера, ни бумаги, видя—то. Ваша вещь1—совсем готовая, явленная, из нее нечего «делать», она уже есть— дело. И никог да не решусь смотреть на нее, как на «материал», либо то, что я пишу— тоже материал. И то и другое—записи, живое, ЖИВЬЕ, т. е. по мне I ысячу раз ценнее художественного произведения, где все переиначено, пригнано, неузнаваемо, искалечено. (Поймите меня правильно: я сейчас говорю об «использовании» (гнусное слово— и дело!) живого Вашего Иловайского напр(имер)—для романа, где он будет героем: с другим именем—и своей внешностью, с домом не у Старого Пимена2, а у Флора и Лавра9, и т. д. Так делали Гонкуры, дневник которых я люблю, как свой, вернее чувствую—своим (т. е. ЖИВЫМ!), а романы которых, сплошь построенные на видоизмененной правде, забываю тут же после прочтения и даже до прочтения—шучу, конечно!— не забываю, а хуже: на каждом шагу изобличаю авторов в краже— у себя же, т. е. у живой жизни и у живого опыта. Преображать (поэт)— одно, «использовывать»— длинная скобка!) ...Какова цель (Ваших писаний и моих—о людях). ВОСКРЕСИТЬ. Увидеть самой и дать увидеть другим. Я вижу дом у Старого Пимена, в котором, кстати, была только раз, в одной комнате, в одном из ее углов, самом темном, из которого созерцала стопы Кремля4 до полови ны окна, глядевшего в сад, в котором я бы так хотела быть... (Комна■ —внизу, м. б. Надина? Освещение, от гущины листьев—зеленое, под водное: свет Китежа-града...) Не знай бы я Иловайского, я бы его—у Вас— узнала. (А как чудно: Явно—Роландов, раз не охотников. Об этом роге, сейчас вспоми рог! наю, слышала от Андрея)5. Словом, я совершенно пленена и заворожена и совсем, бескорыстно, счастлива Вашими писаниями. И хорошо, что они пришли (1/2 часа!) после отправки моих. Пусть каждый—свое и по-своему, а в общем—сумма цифр, т. е. правда. У Вас, напр<имер>, Иловайский, читая, носит две пары очков, стало быть достоверно-слабое зрение, у меня он никогда не знает, ктб Ася, ктб я, и не по слабости зрения (о которой я не знала, ибо в очках его не видала никогда), а потому что ему вообще нет дела до неисторических лиц. («И какое ему дело, сколько лет стоящей перед ним Марине, раз она не Мнншек, самому восемьдесят с лишком... зим»...). Я, конечно, многое, ВСЁ, а по природе своей, иносказую, но думаю— и это жизнь. Фактов я не трогаю никогда, я их только—толкую. Так я писала все свои большие вещи. Милая Вера, Вы мне в эту пору самый родной человек из всех, и это вполне естественно: мы с вами на дне того же Китежа! Кто же захочет жить на дне чужого Китежа? (№! Только я, с наслаждением, на дне «жизнь», любого, на любом дне, самом проваленном,— лишь бы не или го, что они сейчас так зовут... Так я весь 1921 г. жила на дне волконского переписав Китежа, ему ВОТ ТАК, ОТ РУКИ, больше тысячи страниц его воспоминаний (т. е. моя переписка дала 1000 печатн<ых> страниц, Марина Цветаева. ПИСЬМА 248 а м. б. 1200, стало быть, от руки, вдвое. «Лавры», «Странствия», «Родина»—все три его тома)6. Мои живут другим, во времени и с временем. Никто не хочет сна— наяву (да еще чужого сна!). С<ережа> сейчас этот мир действенно отталкивает, ибо его еще любит, от него еще страдает, дочь (скоро 20 лет) слушает почтительно и художественно-отзывчиво, но—это не ее жизнь, не ее век, и конечно (такой страстный отрыв от жизни)—не ее душевный строй, она очень «гармонична», т. е. ничего не предпочитает, все совмещает: и утреннюю газету, и мой отчаянный прыжок в сон, как-то все равнозначуще—не я, не мое. Сын (8 л<ет> весь живет не те кущим днем, а завтрашним, набегающим,— планами, обещаниями, бу дущими радостями- m . е. я в обратном направлении—и меня слушает... даже с превосходством. («Бедная мама, какая Вы странная: Вы как будто ОЧЕНЬ старая!») Остальные восхищаются «художественностью», до которой мне нет никакого дела, которая есть только средство, и средство очевидно не достигающее цели, раз говорят не о что, а о как. Кроме того,—события, войны, Гитлеры, Эрио, Бальбо, Росси7 и как их еще зовут—вот « > людей хватает по-настоящему заживо: ГАЗЕТА, которая меня от скуки валит замертво. Вы не знаете, до какой степени (NB! разве это имеет степени?) я одинока. Естественное и благословенное состояние, но не на людях, в тройном кольце быта. Веяние этой одинокости идет и от Вас, но у Вас, по крайней мере надеюсь, есть фактический покой, т. е. никто Вас не дергает, не отрывает, не опровергает, Вы—и тетрадь. У меня же— между тетрадью и мною... Очень хороша Ваша вещь о «дяде Сереже»8. Он дан живой. И на всем, от всего—дуновение неназванной Англии. Ваши обе вещи я, положив в отдельный маленький портфель, вчера с собой возила, просто не желая расставаться, с собой в Ste-Geneviève-des Bois, в Русский Дом9, к своей польской женской родне: трем старушкам: двум двоюродным сестрам моей матери (60 л<ет» и их матери (83 г<ода». Двух из них я видела в первый раз. Была встречена воз гласом 83-летней: «Наконец-то мы с вами познакомились!» Узнала об отце прадеда: Александре Бернацком, жившем 118 лет (род. в 1696 г., умер в 1814 г.), застав четыре года XVII в., весь XVIII в. и 14 лет XIX в., т. е. всего Наполеона! Прадед—Лука Бернацкий—жил 94 года. Зато все женщины (все Марии, я —первая Марина) умирали молодые: прабабка гр<афиня> Ледуховская (я—ее двойник), породив семеро детей, умерла до 30-ти лет, моя бабушка—Мария Лукинична Бернацкая—22 лет, моя мать, Мария Александровна Цветаева—34 л<ет>. Многое и другое узнала, напр<имер) что брат моей прабабки был кардиналом и даже один из двух кандидатов в папы. В Риме его гробница, та старушка (мне рассказывавшая) видела. А про деда Мейна узнала, что он не только не был еврей (как сейчас, желая меня «дискредитировать», пустили слухи в эмиграции), а самый настоящий русский немец, к тому же редактор московской газеты— ка жется «Голос»10. 250 Марина Цветаева. ПИСЬМА 12 Ciamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 26-го августа 1933 г. Дорогая Вера, Большая просьба: у кого я где бы можно было узнать точную дату открытия Музея Александра III—во вторник, так мне сказали в редакции, появится мой «Музей Александра III»1 , семейная хроника его возник новения до открытия—и теперь мне нужно писать конец. Я, как дочь, не вправе не знать, а я НЕ ЗНАЮ, только помню чудную погоду, лето и слово (и чувство) май: майские торжества... (а м. б. ассоциация с романовскими или, что несравненно хуже—с «первомайскими»??). Знаю еще, что до Музея, по-моему з£ день, открылся памятник Алексан дру III—я присутствовала. Были ли Вы на открытии Музея и, если да, что помните (я больше всего помню взгляд Царя,— к своему ужасу перезабыла все статуи, бедный папа!)? А если нет—не знаете ли Вы кого-нибудь здесь из постар ше, кто был и к кому бы я могла обратиться? Я уже думала о с<ен-)женевьевском «Русском доме», но, кажется, те старики совсем уже все забыли, а те, что не забыли—злостные, и ничего не захотят рассказать,—просто выгонят. Я все помню эмоционально, и почти ничего не помню достоверного: ни числа, ни часа, ни залы, в к<отор>ой был молебен (С<ережа> гово рит—в большой зале, а я помню—в греческом дворике, и на этом у меня построен весь разговор отца с Царем, вернее Царя—с отцом, разговор, который помню слово в слово). Словом, помню как во сне. А есть же, наверное, помнящие наяву] ГДЕ их ВЗЯТЬ?! (Это жизнь мне мстит—за мои глаза, ничего не видящие, ничего не хотящие видеть, видящие—свое). Напишу нынче в Тургеневскую Библиотеку, м. б. есть какая-нибудь книжка или хотя бы статья—о Музее, или о московских торжествах. Вырубова пишет «была чудная погода, все московские колокола зво нили»3,—это я знаю, и НЕ ХОЧУ так писать. Мне, чтобы написать весь о данной (какой хотя бы очень м?;ло, нужен огромный материал, угодно!) вещи, сознание—всезнания, а там можно— хоть десять строк! Мне стыдно. Помню отлично все—дома: отца в старом халате, его смущение нашему подарку (с датой—тле она?!), помню его, после открытия, у главного входа, в золотом мундире, спокойного—как капитан, благо получно приведший корабль в гавань, все душевное помню, фактиче ского—ничего, какой ужас—ни одной статуи! М. б. Вы, милая Вера, помните хотя бы две, три... (Знаю, что у лестницы стоял Давид3, ну а потом? Неужели так и писать «белые статуи», «боги и богини», без ни одного имени? Или ВРАТЬ—как Георгий Иванов?!4 (Простите за безумный эгоизм письма, я уже так поверила в наше союзничество, что пишу как себе, не думая о том, что у Вас своя жизнь, свои заботы и т. д.) В. И. Буниной 251 Самое горячее спасибо за яйцо—шесть утра—еврея. Да! Узнала, что Иловайский родился в 1832 г. и ОЧЕНЬ была огорчена, ибо Андрей в 1918 г., когда деда арестовали, меня уверял, что ему 93 года. Дорогая Вера, если будете писать: когда умер Д<митрий> И в а н о вич)? Мне помнится—ъ 1919 г., но м. б. (тайная надежда)—позже, т. е. до 90 л<ет) все-таки-дожил? Оля наверное знает. И КОГДА была убита (какой ужас!) А лександра) А<лександровна)? В каком году?5 Какой страшный конец! ДОМ ТОЧНО ТОЛЬКО ЭТОГО И ЖДАЛ. Не бойтесь, ни Надю ни Олю не дам и не давала затворницами. Есть хуже затвора, по себе знаю, когда училась в «либеральных» интернатах: «Можешь дойти до писчебумажного магазина „Надежда" но не дальше». Я эти полу-, четверть-свободы!—ненавидела! Дозволенные удовольст вия, даже— соизволенные. «Поднадзорное танцевание»... Насчет Д<митрия> И<вановича>—возвращаюсь к Вашему письму— Вы правы: насквозь-органичен. А в ней—Александре) Александров не)— жила подавленная, задавленная молодость, все неизжитое, войной пошедшее на жизнь дочерей. (Подсознательно: «Я не жила—и вы не живите!» Заедала их век, а самой казалось, что оне задают ее (несбывшийся). Все это в глубоких недрах женского бытия (НЕБЫТИЯ). Существо не единолично, но глубоко-трагическое. (Трагедия всех женских КОРНЕЙ.) Итак, récapitulons: 1) Чтб можете—о Музее (дату, статуй) 2) смерти Д<митрия> И<вановича) и А<лександры> А л е к сандровны) 3) Как он умирал—если знаете. Милая Вера, отпишу— и тогда буду Вам писать по-человечески. Есть что. Но сейчас беда и из-за внешнего: 1-го Окт<ября> мы должны переехать в Булонь, где гимназия сына, а просто не с чего начать. Вот я и тщусь. Обнимаю Вас. Вашего Иловайского вчера читала вслух, люди были глубоко взволнованы. МЦ. (Приписки на полях:} P. S. Сейчас выяснила, что Музей был открыт не в 1913 г., как я думала, а в 1912 г., совместно с торжествами памяти 1812 г. Видите— могу ошибиться Hâ год! Отец еще больше году жил, и его травили в печати за «казармы» и слишком тонкие колонки. Он умирая о них говорил. Бесконечное спасибо Вам за помошь. ♦ Вкратце (фр.). 252 Марши Цияыта. ПИСЬМА 13 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 28-го авг(уста> 1933 г. Дорогая Вера, ч> Вам с огорчением в не без юмора, что моего Дедушку • ^^ять выгнали—на этот раз из «Сегодня», тех «д н jute я, боясь сглазу—■ не Вашего, а своего, не сглазу, у — не называла. Но, как видите, не помогло, ■ Дедушка л я —в сопровождении очень резкого, почти что дерзкого ------- -, подписанного Мнльрудом (?). на внука, Вывод: мой Дедушка не простой, а 2) никогда не надо поступать так, как никогда не поступал. Вера! в первый раз Я печатаюсь с 17 лет и неделю назад сама предложила сотрудничество,—и вот: ...«Так как мы завалены злободневным материалом, мы должны отказаться от предлагаемого Вами». Подпись. — Знаете мое первое движение? Открытку: - БЫЛА БЫ ЧЕСТЬ ПРЕДЛОЖЕНА. Подпись. Второе: СЕГОДНЯ ВЧЕРА, ЗАВТРА. , НЕ ИМЕЮЩЕЕ НЕ ИМЕЕТ Третье—ничего, Schwamm и даже Schlamm drüber, третье—ковар ный замысел наградить кроткого (если бы Вы знали, как сопротивлялся Волошину!) Руднева очередным «Живое о живом»—не очень-то живом (а, правда, Д<мнтрий> И<ванович>— немножко «La Maison des hommes vivants»4—если читали)—словом, убедить его в необходимости для Современных) 3<апиеок> никому не нужной рукописи. Боюсь только, что слух уже дошел. Теперь это уже у меня вопрос «чести» (польской), азарта... н даже в эмиграции здравого смысла: может ли быть, чтобы не нашлось места Иловайского? третьего для Куда же с ним?? Неужели—в С.С.С.Р.? Ведь места: ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО—нет, третье—Царство Небесное! Н о—нет худа без добра, и я счастлива, что не огорчила Олю оп рометчивым «евреем». Все свои неточности я, благодаря Вам и с благо дарностью Вам, исправлю: вместо яйца будет овсянка, «еврея»—еврей ская прйкровь (люблю это слово!), а деда, взамен раио-встающего, дам бессонным (еще страшней!) И эемля-то спит, И вода-то спит, И по селам спят, По деревням спят, Одна баба не шит, На моей коже сидит, Мою кожу сушйт, Мою шёрстку прядет, Моё мясо варит!...5 Губка, гриб (нем.). Оставим это (нем.). «Дом живых людей» (фр.). 253 В. Н. Бушюой (А—правда—между Пименом (Трехпрудным) и избой: любой— ника кой разницы? Те же страхи, сглазы, наговоры» наветы, увозы...) Получила ответ от Кн<язя> С М. Волконского: даже Бенуа4 не знает даты открытия Музея. Твердо, должно быть, знал только мой отец. Надеюсь, что отчаюсь в точных датах и фактах и буду писать, как помню. Во мне вечно и страстно борются поэт и историк. Знаю это по своей огромной (неконченной) вещи о Царской Семье, где историк поэта—загнал. Почему Вы не в Париже (себя— т л и —не вижу: не хватает воображе ния на билет даже III класса: честное слово!)—нам бы сейчас нужно было быть вместе. И вот, тяжелое раздумье: говорить Рудневу, что нас с Иловайским уже выгнали из двух мест, или, наоборот, распускать хвост? I-го сентября 1933 г .— Письмо залежалось: мне вдруг показалось, что все это нужно мне, а не Вам, но получив Ваше вчерашнее письмо, опять поверила в «общее дело» (cause commune—лучше, п. ч. в «cause»—защи та, а что мы делаем, как не защищаем: бывшее от сущего и, боюсь— будущего). Будущего боюсь не своего, а «ихнего», того, когда меня уже не будет,— бескорыстно боюсь. Если бы Вы знали, как я его знаю: в детстве (лет 13-ти) меня однажды водили в идеальное детское обще житие «Сэтлемент», где всё делали сами и все делали вместе. И вот, на вопрос:—Как понравилось?—я, руководительнице, с свойственным мне тогда лаконизмом:—Удавиться. Будущее— лучшем случае (№! удавленническом!)—«Сэтлемент». II ч<асть> Музея (а I Милюков д<олжно> б<ыть> тоже похерил9, Демидов19 обещал во вторник, а нынче пятница,—Бог с ними всеми!)—музейно-семейную. Если не поместят— пришлю. Остается III ч<асть>—Открытие11, и смерть отца (неразрывно связаны). Отец у меня во II ч<асги> получился живой: слышу его голос, наверное и Вы ус лышите. Да! Было у меня на днях разочарование: должна была ехать с С. М. Волконским к своим бабушкам-полячкам, п. ч. оказывается—он одну из них: 84-летнюю! девятилетним мальчиком венчал— с родным братом моей бабушки. (Эта старушка жена брата моей бабушки.) И вот, в последнюю минуту С<ергей> М Михайлович) не смог: вызвали на свежевыпеченный абиссинский фильм. А я так этой встрече радовалась: 75-летнего с 84-летней, которую венчал! Старушка отлично помнит его мальчиком, а также и его деда-декабриста, «патриарха» с белой бородой и черным чубуком12. —Поехала одна, угрызаясь, что еду чудной местно стью (серебристые тополя, ивы, река, деревня), а дети в нашем заплеван ном, сардиночном, в битом бутылочным стекле—лесу. Но узнав что моя общее Дело (фр.). 254 Марина Цветаева. ПИСЬМА бабушка 12 лет вместе с сестрами 14-ти и 16-ти во время польского восстания в Варшаве прятала повстанческое оружие (прадед был на русской службе и обожал Николая I), узнав себя—в них, их в себе— утешилась и в С<ергее> М ихайловиче) и во всем другом. Об этом, Вера, только Вам. Это моя тайна ( —с теми!). Дату Музея еще не узнала и пока пишу без. Но до «Открытия» еще далёко и непременно воспользуюсь Вашими советами. (Ненавижу слово «пользоваться»: гнусное.) Обнимаю Вас и люблю. М. 14 Ciamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 12-го сент(ябряУ 1933 г. Дорогая Вера, Вот ответ Руднева на Иловайского. Все подчеркнутые места—его. Дорогая М<арина> И<вановна>, Письмо Ваше получил вчера утром, а рукописи еще нет. А м. б. и к лучшему—написать Вам (№! он от меня усвоил мои тире!) в порядке предварительном, до ознакомления с рукописью, о тех сомнениях, какие у меня есть a priori, по поводу темы. Не сомневаюсь, что рукопись—интересна и талантлива, как всё, что Вы пишете. И о Музее читал с большим интересом в «Посл<едних> Нов<остях>». Всё это так,—и всё же чувствую или предчувствую одно «но». Не в имени Иловайского, поверьте, в смысле его «одиозности», а в смыс ле его значительности. Мы когда-то собирались поместить статью быв шей Е. КХ Кузьминой-Караваевой (а ныне матери Марии...)1 о Победо носцеве2: казалось бы, чего уж одиознее,—но фигура в истории русской культуры. А Иловайский? Думаю, что весь несомненный интерес Вашей статьи будет вероятно в описании старого московского интеллигенческого быта. №! Вера, разве Иловайский— «интеллигент»? Мой отец—«интел лигент»? Интеллигент, по-моему» прежде всего, а иногда и после всего — студент. А сзади, в зареве легенд, Идеалист-интеллигент Печатал и писал плакаты Про радость своего заката... (Б. Пастернак, 1905 год) ...Аксаков3—«интеллигент»? Какое нечувствование ЭПОХИ и ду ховного ТИПА!!) (Дальше Руднев:) ...Хорошо,—но м ы —жадные (посчитайте тире! МЕНЯ обскакал!), и от Вас ждем Вашего лучшего. На мой личный вкус—таковыми могли бы быть Ваши чисто-литературные воспоминания и характеристики. Фраза приписана на полях. Полужирным шрифтом выделен вставной комментарий М. Цветаевой. В. Н. Буниной 255 (№! А он не—просто дурак? Хотя старик, но к сожалению дурак. Пусть писатели пишут о писателях, философы о философах, политики о политиках, священники о священниках, о помоищиках п о м о и щ и к и и т. д .—ведь он вот что предлагает!) Но это—о том, чего у Вас нет в руках, а Вы спрашиваете о том, что имеется. Получу, прочту—скажу свое личное впечатление. Переберетесь ли Вы, наконец, в Булонь? (Он этого дико боится, п. ч. в Булони всего одни дом, и в нем он живет!) У меня такое чувство: мы с Вами можем переписываться, но не сумеем раз говаривать. Всего доброго, и не сердитесь за предварительный скептицизм. Преданный Вам ( —в чем выражается ?!) В. Руднев P. S. А нет ли у Вас стихов 1) новых и 2) понятных для простого смертного. Чувствую, что это задание противоречиво для Вас. — Вот, Вера, нашего «дедушку» еще раз прогнали. Всё это письмо—не опасение, а предрешение, только Р<уднев>, прослышав о Милюкове, не хочет быть смешным и упор сделал на другом (неисторичности лица). Почему Степун годами мог повествовать о своих женах, невестах, свояченицах и т. д.4, а я —о единственном своем (!) дедушке Иловай ском—не могу?? В единственном № Современных) 3<аписок>? Ду маю, что для редактора важнее всего: как вещь написана, т. е. кто ее написал, а не о ком. И думать, что мои воспоминания о знаменитом, скажем, литераторе ценнее моих же воспоминаний о сэттере «Маль чике» напр <имер >—глубоко ошибаться. Важна только степень увлечен ности моей предметом, в которой вся тайна и сила (тайна силы). С холоду я ничего не могу. Да Вы, милая Вера, это и так, и из себя — знаете! Чувство, что литература в руках малограмотных людей. Ведь это письмо какого-то подмастерья! Впрочем, не в первый раз! Если бы Вы шали, что это было с Максом!!5 Пишу сейчас открытие Музея, картина встает (именно со дна по дымается!) китежская: старики— статуи—белые видения Великих Кни жен... Боюсь, что из-за глаз Государя весь «фельетон» провалится, но без глаз—слепым—не дам. О будь они прокляты, Милюковы, Рудневы, Вишняки, бывшие, су щие и будущие, с их ПОДЛОЙ: политической меркой (недомеркой?). Скоро напишу о совсем другом: перепишу Вам отрывки из недавнего письма Аси6. А сейчас кончаю, хочу опустить еще нынче. Обнимаю Вас. Только к Вам иду за сочувствием (СО—ЧУВСТВИ ЕМ: не жалостью, a mieux!). (фр.). • Лучше 256 Марина Цветаева. ПИСЬМА 15 Clamart (Seme) 10, Rue Lazare Carnot 29-го сентября 1933 г. Дорогая Вера, Почему замолчали? Я по Вас соскучилась. Я Вам писала пос ледняя,—это не значит, что я считаюсь письмами, я только восста навливаю факты. Знаете ли Вы, что мой Иловайский «потенциально» (русского слова, кажется, нет) принят в Современные Записки? Нынче я, после долгого перерыва, опять за него принялась, и вот, естественно, вернулась к Вам. Многое вскрывается в процессе писания. Эту вещь приходится писать вглубь, —как раскопки. Напишу обо всем, если например, т. е. если буду знать, что всё это Вам еще нужно. Обнимаю Вас. МЦ . (Приписки на полях:} Здоровы ли Вы? А м. б.—уехали? Не собираетесь ли в Париж? Я бы ОЧЕНЬ хотела! С «Посл<едними> Нов<остями>» очередные неприятности, впрочем «шитые и крытые». 16 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 5-го октября 1933 г. Дорогая Вера, Написала Вам большое письмо, но к сожалению себе в тетрадку— было мало времени, а сказать хотелось именно сейчас и именно то, записала сокращенно, т. е. для Вас бы абсолютно нечитаемо, а сейчас опять нет времени переписывать, но—не пропадет и Вы его все-таки получите и «современности» (будь она треклята!) не утратит. Пока же: Сын поступил в школу, значит и я поступила. Целый день, по идиот скому методу франц<узской> школы, отвожу и привожу, а в перерыве учу с ним наизусть, от чего оба тупеем, ибо оба не дураки, Священную Историю и географию, их пресловутые «résumé», т. е. объединенные скелеты. (Мур: «Так коротко рассказывать, как Бог создал мир, по-моему, непочтительно: выходит—не только не 'six jours’, a ’six secondes'. Французы, мама, даже когда верят—НАСТОЯЩИЕ без божники!»—8 лет.) С тоской и благодарностью вспоминаю наши гимназии со «своими словами» («Расскажите своими словами»). И, вообще, человечные— Предположительно? (примеч. М. Цветаевой). Шесть дней (фр.). Шесть секунд (фр.). В. Н. Буниной 257 для человека. У нас могли быть плохие учителя» у нас не было плохих методов. Растят кретинов, т. е. «общее место»—всего: родины, религии» науки, литературы. Все—готовое: глотай. Или—плюй. «Открытие» мое замолчали1. Я теперь о другом рассаднике «общего места»—Поел<едних> Нов<остях>. Ни да, ни нет. И, другое открытие, даже озарение: все Посл<едние> Нов<ости>—та игра, помните? «Черно го и белого не покупайте, да и нет не говорите»... Должно быть, у них нечистая совесть, раз не вынесли (совершенно невинных!) глаз Царя. Иловайского кончаю совсем. Сейчас пишу допрос (который знаю дословно—от следовательницы, не знавшей, что я «внучка»: рассказы вала в моем присутствии, не называя Иловайского, и когда я спросила: «А это, случайно, не Иловайский был?», она: «Откуда вы знаете?»). Какова вещь, литературно—не знаю, да об этом сейчас, т. е. в первый раз пиша, и не думаю, думать буду, когда начну делать, т. е. править. Сейчас пишу как на курьерских (тоже анахронизм!)—сама обмирая— и больше всего от жути картины. Вещь, милая Вера, примут или не примут, посвящаю Вам: воз вращаю—Вам. Эпиграф: — И все они умерли, умерли, умерли2... а там, где о Сереже и о Наде: — Как хороши, как свежи были розы... Так «общее место» Тургенева—заново заживет. Вы спрашиваете об Асе Вкратце: человек она замечательный и не счастно-счастливый. «Несчастно»—другие, «счастливый»— сама. Мы очень похожи, но я скорее брат, чем сестра: моя мать ведь хотела мальчика и с первой минуты моего (меня) осознания назвала меня Александр, я была Александр,—так вот всю жизнь и расплачиваюсь. Ася— л —минус Александр. А назвала она в честь той Аси3 («Вы в лун ный столб въехали, Вы его разбили!»). Бегу за своим Георгием (Муром). Обнимаю Вас и скоро напишу еще. МЦ. 17 Ciamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 24-го Октября 1933 г. Дорогая Вера, Ваше письмо застало меня на словах, фактически легло на слова: «...гнёл глубокими нишами окон, точно пригнанными по мерке привидений...»1 (№! Дом. Ряд перечислений: чем гнёл, ибо у меня дом гнетет, и родители сами—гнетомые.) И первым моим движением 9 Зак. 162 258 Марина Цветаева« ПИСЬМА было-рукопись влево, писчий листок перед собою, но нет времени, нет времени, нет времени!—и пересилил, как всегда, долг, т. е. в данном случае—рукопись (а пять минут спустя долгом будет—ставить суп, а ру копись—роскошью. Нет неизменных ценностей, кроме направляющего сознания долга. Долг, Вера, у меня от матери, всю жизнь прожившей как решила: как яг-хотела. Не от отца, кроме должного ничего не желавше го). И, возвращаясь к рукописи: впрочем, «Старый Пимен»—тоже Вам письмо, то же Вам письмо, только куда открытейшее и сокровеннейшее, чем те, в конвертах. (А то письмо, неотосланное, лежит и ждет своего часа. Я ничего не забываю, но—ничего не тороплю.) Милая Вера, я по Вас соскучилась, не остро—э т о острие у меня за с двух лет-саморанения—пообтупилось, а может быть—я отупела, и, чтобы чувствовать, нужно время, у меня его нет—кроме того, всё это, пока, только голос, даже не голос,—мысленный голос— вот если бы Вы здесь были и потом бы Вас не было—о, тогда другая песенка, и может быть волчья: волчьего зарезу: тоски, пока же: когда долго нет Ваших писем я, как все люди, скучаю (м. б. немножко больше, чем все люди!). Милая Вера, не надо благодарить за посвящение, которое прежде всего возвращение—вещи по принадлежности. Но если Вы этому воз врату рады—я счастлива. Но, милая Вера, так как я себе, чувству меры в себе, всё-таки не доверяю,—ибо у меня иная мера (единственное, чему в себе доверяю—безмерность, то до напечатания (проставления посвяще ния) непременно постараюсь, чтобы Вы прочли, а то вдруг Оля на Вас вознегодует, или, упаси Боже, Вы—на меня? Была когда-то такая книга Альтенберга2 «Wie ich es sehe»— так всё у меня «wie ich es sehe». Когда я стараюсь «как другие»—я просто не вижу—ничего. Еще вопросы: 1) ... «с головкой античной статуи», может быть «ВОЗРОЖДЕНСКОЙ» статуи, что Вам ближе и что больше Вы? Даю Вас с Надей глядящими на вынос Сережи. Чтобы увидели другие, должна, очень точно, увидеть я. Вам—виднее! 2) В каком месяце или хотя бы в какое время года была убита А лександра) А<лександровна>? У меня—поздней оченью (последние листья), и все на этом домысле построено. Но как обидно гадать, когда можно знать! 3) Помнится мне, что Надя—в феврале. А Сережа? На месяц? пол тора? два? раньше. (А может быть просто— с возрожденской головкой? Живее. Или важна именно статуя! Как бы я хотела Ваш тогдашний портрет! Зачем—портрет: Вас—тогдашнюю!) Но вчера Вы для меня неожиданно, незабвенно воскресли. Дворян ское собрание, короткие (после тифа?) до плеч волосы, красное платье с шепчущим шлейфом успеха. Вера, по описанию («нет, не широкие, скорее длинные, и не голубые,—светлые, серовато-еще что-то...») у Вас, не сердитесь, КОЗЬИ глаза. Вы когда-нибудь видели козьи глаза? «Как я это вижу» (нем.). 260 Марина Цветаева. ПИСЬМА за 65 тысяч знаков» пусть печатают— хоть петитом (я бы предпочла курсивом, настолько все это—изнутри!), мне все равно, лишь бы— всё, всю. Пусть разбивают на 2 M e, как Макса, бывшее—ие торопится. Итак, когда начнутся распри, я к Вам возоплю,—м. б. надавите на Фундаминского (к<оторо>го пишу от фундамент). А то с Максом было ужасно, и все Максино детство, всю Максину чудную мать мне выкинули—и совершенно зря. Они всё боятся, что «их читателю»— «скучно». (Когда стихи—«непонятно»). А тот же читатель отлично все понимает— и принимает у меня на вечерах. Кончаю. Только еще одно. Никакого «каприза», т. е. прихоти, к<отор)ую я презираю. Все мои «стаканы»—органические, сорожденные со мною стаканы защиты, и никогда—себя: мира высшего (wie ich es sehe)—от мира низшего, в данном Сарином7 случае—гения, старости, бывшей славы—от дряни. А деспотизм—да, только— просвещенный, по прямой линии от деда А. Д. Мейна, который разбил жизнь моей матери и которого моя мать до его и своего последнего вздоха—боготворила. А поляки—особ статья, но статья очень сильная. Обнимаю Вас. А отвечать—не спешите. Сущее тоже не торопится. МЦ . 18 Ciamart (Seine) 10-го ноября 1933 г., канун Armistice1 (— а у нас, Вера, война никогда не кончилась). Дорогая Вера, Это письмо должно быть коротко—Вам их много придется читать2. И ответа на него не нужно—Вам их много придется писать. Хочу только, чтобы увидели: Кламар, в котором Вы может быть никогда не были, но всё равно,—любая улица— любой ноябрьский день с дождем—я, которую Вы наверное в лицо не помните—с Муром, которого Вы никогда не видели (4 ч. дня, разбег школьников)—и:—Ма ма, почему Вы плачете? Или это— дождь?—Дождь, Мур, дождь! И не знаю— дождь иль слёзы На лице горят моем! Вера, это были слезы больше чем женского сочувствия: fraternité на женский лад—восхищения—сострадания (я ведь знаю, как в жизни всё иначе)—глубочайшего удовлетворения—упокоения—и чего-то бесконечно-большего и совсем несказанного. Мур шел и показывал мне свой орден «pour le mérite», я думала о Вашем, и вдруг поняла, что тот каменный медальон, неоткрывающийся, без ничего, кроме самого себя, который я с Вашего первого письма хотела послать Вам, как Ваш, и не посылала только из-за цепочки, мечты о цепочке, так и не сбывшейся—что тот «медальон» вовсе и не медальон, а именно орден, и никакой цепочки не нужно. (Нужна, конечно, потому что в быту орденов не носят, но послать можно—и без.) Перемирие (фр.). Братство (фр.). «За заслуги» (фр.). В Н Буниной 261 Теперь—ждите. Не завтра (Armistice) и не в воскресенье, а в самом начале недели. Голубой—а больше не скажу. Вашу карточку показывала Е<вгении> И<вановне>3. Сказала, что были еще лучше. А больше никому. Обнимаю Вас. М. Рукопись нынче сдала. 19 Ciamart (Seine) 10. Rue Lazare Carnot 20-го ноября 1933 г. Милая Вера, Ваше письмо такое, каким я его ждала,—я Вас знаю изнутри себя: той жизни, того строя чувств. Вы мне напомнили Блока, когда он узнал, что у него родился сын (оказавшийся потом сыном Петра Семеновича Когана, но это неважно: он верил)1 . Вот его слова, которые я собствен ными глазами читала:—«Узнав, не обрадовался, а глубоко—задумал ся..,»2 А что Вы лучше одна, чем когда Вы £ другими—Вера, как я Вас в этом узнаю, и в этом узнаю! У меня $ыла такая запись: «Когда я одна—я не одна, когда не-одна—одна>\ т. е. как самая брошенная собака, не вообще-брошенная (тут-то ей и хорошо!), а к волкам брошен ная. А м. б. я —волк, а они собаки, скорей даже так, но дело не в названии, а в розни. А Вы, Вера, не волк, Вы—кроткий овец (мне кто-то рассказывал, что Вы все время читаете Жития Святых,—м. б. врут? А если не врут— хорошо: гора, утро, чистота линий, души, глаз,—и вечная книга...) Все лучшие люди, которых я знала: Блок, Рильке, Борис Пастернак, моя ссстра Ася—были кроткие. Сюлско-кроткие. Как когда-то Волконский сказал о музыке (и пространстве, кажется) ПОБЕДА ПУТЕМ ОТКАЗА3 А природное, рожденное овечье состояние я —мало ценю. (Начав с коз, перешла к овцам!) Итак, скоро увидимся? Радуюсь. Хотела бы, Вера, долгий вечер наедине— как в письме. Но Вас люди с >едят. Знайте, что на дорогах жизни я всегда уступаю дорогу. 1 Честолюбия? Не «мало», а никакого. Пустое место, нет,—все места »аполнены иным. Всё льстит моему сердцу, ничто—моему самолюбию. Да, по-моему, честолюбия и нет: есть властолюбие (Наполеон), а, еще выше, le divin orgueil (мое слово—и мое чувство), т. е. окончательное уединение, упокоение. И вот, замечаю, что ненавижу все, что -любие: самолюбие, честолю бие, властолюбие, сластолюбие, человеколюбие—всякое по-иному, (фр.). • Божественная гордость 262 Марина Цветаева. ПИСЬМА но все—равно. Люблю любовь, Вера, а не любые. (Даже боголюбия не выношу: сразу религиозно-философские собрания, где всё, что угодно, кроме Бога и любви.) Об Иловайском пока получила следующий гадательный отзыв Руд нева: «Боюсь, что Вы вновь (???) отступаете от той реалистической манеры (???), которой написан Волошин». Но покровительствующая мне Евгения Ивановна уже заронила словечко у Г<оспо)жи Фондаминской4 (мы незнакомы) и, кажется, (между нами) Дедушку проведут целиком. Я над ним дико старалась и потеряла на нем (1 1/2 месяца поправок) около пятисот фр<анков> на трех фельетонах в Последних Новостях. Кое-что, думая о Вас и об Оле, смягчила. Напр<имер>, сначала было (А<лександра> А<лександровна»—«Она, сильно говоря, конечно была отравительницей колодца их молодости»,—стало: огорчительницей (кур сивом). Ну, вот. Теперь во весь опор пишу Лесного Царя, двух Лесных Царей—Гёте и Жуковского5. Совершенно разные вещи и каждая—в отца. И в тот же весь опор сейчас мчусь за Муром в школу. Он Вам понравится, хотя целиком дитя своего века, который нам не нравится. Орден6 отослан в субботу, думала, что Вы уже в Париже и что— разминетесь, но кто-то сказал, что Вы задержались. Обнимаю Вас и Glück aufl И —Muth zum Giück! Во всяком случае—Muth! (Рифма— gut). МЦ. <Приписка на полях:} Из ляписа-лазури (ордена) в древности делали краску ультрамарин. 20 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 27-го ноября 1933 г. Дорогая Вера, Вы в сто, в тысячу, в тысячу тысяч раз (в дальше я считать не умею) лучше, чем на карточке—вчера это было совершенно очаровательное видение: спиной к сцене, на ее большом фоне, во весь душевный рост, в рост своей большой судьбы1. И хорошо, что рядом с Вами посадили священника, нечто неслиянное, это было как символ, люди, делая, часто не понимают, что они делают—и только тогда они делают хорошо. «Les Russes sont souvent romantiques»—как сказал этот старый профес сор2. Перечеркиваю souvent и заканчиваю Жуковским: «А Романтизм, Желаю счастья! (нем.) Мужества к счастью! (нем.) Хорошо (нем.). «русские часто бывают романтиками» (фр.). В. Н. Буниной 263 это— душа». Так вот, вчера, совершенное видение души, в ее чистейшем виде. Если Вы когда-нибудь, читали или когда-нибудь прочтете HolfmansthaTa3 «Der Abenteurer und die Sàngerin» —Вы себя, вчераш нюю, моими глазами—увидите. И хорошо, что Вы «ничего не чувствовали». Сейчас, т. е. именно когда надо, по заказу,—чувствуют только дураки, которым необходимо глазами видеть, ушами слышать и, главное, руками трогать. Высшая раса— вся—либо vorfühlend либо nachfïïhlend . Я не знаю ни одного, который сумел бы быть глупо-счастливым, просто-счастливым, сра зу— счастливым. На этом неумении (неможении) основана вся лирика. Кроме всего, у Вас совершенно чудное личико, умилительное, совсем молодое, на меня глядело лицо той Надиной4 подруги—из тех окон. Вера, не делайте невозможного, чтобы меня увидеть. Знайте, что я Вас и так люблю. Но если выдастся час, окажется в руках лоскут свободы— либо дайте мне pneu, либо позвоните Евгении Ивановне Michelet 08-49 с просьбой тотчас же известить меня. Но имейте в виду, что я на путях внешней жизни, в частности в коридорах и нумерах никогда не посещаемых гостиниц—путаюсь, с челядью же— дика: дайте точные указания. Если же ничего не удастся—до следующего раза: до когда-нибудь где-нибудь. Обнимаю Вас и от души поздравляю с вчерашним днем. МЦ. — А жаль, что И<ван> А<лексеевич> вчера не прочел стихи—все ждали. Но также видели, как устал. (Приписка на полях:} P. S. Только что получила из Посл<едних> Нов<остей> обратно рукопись «Два Лесных Царя» (гётевский и жуковский—сопоставление текстов и выводы: всё очень членораздельно)— с таким письмом:—«Ваше интересное филологическое исследование совершенно не газетно, т. е. оно— для нескольких избранных читателей, а для газеты—это невозмож ная роскошь». Но Лесного Царя учили—все! Даже—двух. Но Лесному Царю уже полтораста лет, а волнует как в первый день. Но всё пройдет, все пройдут, а Лесной Царь—останется!5 Мои дела—отчаянные. Я не умею писать, как нравится Милюкову. И Рудневу. Они мне сами НЕ нравятся! 21 Ciamart (Seine) К). Rue Lazare Carnot 16-го января 1934 г. Умница Вы моя! Больше чем умница,—человек с прозорливым серд цем: Ваш последний возглас о Белом попал— как нож острием попадает в стол и чудом держится—в мою строку: Гофмансталь. «Авантюрист и певица» (нем.). Предчувствующая либо сочувствующая (нем.). Письмо по пневматической почте (фр.). 264 Марина Цветаева. ПИСЬМА — Такая, как он без моих слов увидел ее: высокая, с высокой» даже вознесенной шеей» над которой точеные выступы подбородка и рта, о которых— гениальной формулой, раз-навсегда Hoffmansthal: Sie hielt den Becher in der Hand. Ihr Kinn und Mund glich seinem Rand..' Э то—о девушке, любившей Белого, когда я была маленькой и о которой (о любви которой) он узнал только 14 лет спустя, от меня2... Я сейчас пишу о Белом, ça me hante. Так как я всегда всё (душевно) обскакиваю, я уже слышу, как будут говорить, а м. б. и писать, что я превращаюсь в какую-нибудь плакальщицу3. (Сбоку, рядом со вторым абзацем, написано;> Писала и видела—Вас. 22 Clamart (Seine) ÎQ, Rue Lazare Carnot 5-го февраля 1934 г. Дорогая Вера, Разрываюсь между ежеутренним желанием писать Вам и таким же ежеутренним— писать о Белом, а время одно, и его катастрофическимало: проводив Мура в 8 1/2 ч.—у меня моего времени только 2 часа— на уборку, топку, варку и писанье. Вы понимаете как всё это делается (по молниеносности и плохости!). Потом—провести его подышать, по том завтрак, потом посуда, потом опять в школу, и опять из школы, и поить его чаем, и т. д., а вечером—голова не та, слова не те. Вера, был совершенно изумительный доклад Ходасевича о Белом: ЛУЧШЕ НЕЛЬЗЯ1. Опасно-живое (еще сорокового дня не было!), ответ ственное в каждом слоге—и справился: что надо—сказал, всё, что на д о —сказал, а надо было сказать—именно всё, самое личное—в первую голову. И сказал—всё: где можно—словами, где неможно. (№! так наши польские бабушки говорили, польское слово, а по-моему и в Рос сии, в старину)—интонациями, голосовым курсивом, всем, вплоть до паузы. Дал и Блока, и Любовь Димитриевну, и Брюсова, и Нину Петро вскую2, и не назвав—Асю3: его горчайшую обиду (л—присутствовала4, и мне тоже придется об этом писать: как?? Как явить, не оскорбив его тени? Ведь случай, по оскорбительности, даже в жизни поэтов—не слыханный). Дал и Белого—Революцию, Белого—С.С.С.Р., и дал это в эмигрантском зале, сам будучи эмигрантом, дал, вопреки какому-то самому себе. Д ал—правду. Как было. И пьяного Белого дал, и танцующего. Лишнее доказательство, что большому человеку—всё позволено, ибо это всё в его руках неизменно будет большим. А тут был еще и любящий. Вся ходасевичева острота в распоряжении на этот раз—любви. Она держала бокал в руке. Ее подбородок и рот были вровень с его краями (нем.). Это меня преследует (фр.). К Н Букиной 265 Не знаю, м. б. когда появится в Возрождении5 (не важно, в чем: па бумаге), многое пропадет: вся гениальная интонация часть, всё наме(кнное словесное умолчание, ибо что многоточие—перед паузой, вовре мя оборванной фразой, окончание которой слышим—все. Зато в лицо досталось антропософам и, кажется, за дело, ибо если Ш'сйнер в Белом действительно не увидел исключительного по духов ности человека (-ли?)—существо, то он не только не ясновидящий, а сле пец, ибо плененного духа в Белом видела даже его берлинская Frau Wirthin. Словом, Вера, было замечательно. Мне можно верить, п. ч. я Ходасе вича никогда не любила (знала цену—всегда) и пришла именно, чтобы не было сказано о Белом злого, т. е.—лжи. А ушла—счастливая, залитая благодарностью и радостью. Вышло во «Встречах» (№ 2) мое «Открытие Музея», послала бы, у меня уже унесли. Достаньте, Вера, чтобы увидеть, что Посл<едние> но считают монархизмом. 11 < > о б о с т и И Пимен вышел—видели? Мне второе посвящение больше нравится: оно-формула, ибо в корнях—всё. Корни—нерушимость4. Непременно и подробно напишите, как понравилось или яе-понравинось. А Вы себе—понравились? Я над этими двумя строками очень работала, хотелось дать Ваш внешний образ раз-навсегда. А мой Сере жа понравился? (Гость.) А моя Надя (посмертная)? Ведь моя к Вам, Вера, любовь—наследственная, и сложно-наследственная. — Мама! До чего Вера Муромцева на Вас похожа: вылитая Вы! Ваш Ваш рот, и глаза светлые, а главное, когда улыбается, лицо совер нос, шенно серьезное, точно не она улыбается. Вот первые слова Мура, когда мы от Вас вышли. Я «Веру Муром цеву» и не поправляла, это и Вас делает моложе, и его приобщает, стирает возраст: само недоразумение возраста. нообщ е— Сидим в кинем<атографе> и смотрим празднества в честь рождения японского наследника. (Четыре дочери и наконец сын, как у нас7.) «( eue dunastie de 2.600 ans a enfin la joie» и т. д. Народ, восторги, микадо на коне. И Мур:—Он не такой уж старый...—Я :—Совсем не старый. На другой день в П<оследних> Нов<остях> юбилей «бабушки»— М л<ет>. И Мур: —Что ж тут такого, что 90 лет и еще разговаривает! Hoi микадо две тысячи шестьсот лет—я на коне ездит! И сын только ичера родился... (№! Он знает, что у очень старых маленьких детей пс бывает.) Жду большого письма. Обнимаю. МЦ. «У династии, которой 2600 лет, наконец-то радость» (фр.). 266 Марина Цветаева. ПИСЬМА 23 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 26-го февраля 1934 г. Дорогая Вера, Сегодня, придя домой с рынка, остановясь посреди кухни между неразгруженными еще кошелками и угрожающим посудным чаном, я подумала:—А вдруг мне есть письмо? (от Вас). И тут же:—Настолько наверное нет, что не стоит спрашивать. И тут же погрузилась—и в ко шёлки, и в чаны, и чугуны. И час спустя, С<ережа> —М<арина>, Вам есть письмо. Принятое. И я:—От Веры? Давайте. И —оцените, Вера!—только вымыв руки, взяла. Об этом я пишу, пиша о невытравимой печати хорошей семьи на Белом. Белого кончила и переписала до половины1. 15-го читаю в Salle Géographie2, предварительно попросив у слушателей—терпения: чтения на полных два часа. Но раз уж так было с Максом: и просила— и стерпели. Приглашу и Руднева. Знаю его наизусть: сначала соблазнит ся, а потом—ужаснется. И полгода будем переписываться, и раз—уви димся, и это, м. б., будет—последний раз. (Спасли Пимена только мои неожиданные—от обиды и негодования—градом!—слезы3. Р<удне)в ис пугался— и уступил. Между нами!) Белый—удался. Еще живее Макса, ибо без оценок. Просто—живой он9 в движении и в речи. Почти сплошь его монолог. Если Руднев не прельстится и надежды напечатать не будет—пришлю тетрадь, по к<отор>ой 15-го буду читать, потому что непременно хочу, чтобы Вы прочли. О н-настолько он, что не удивилась бы (и не испугалась бы!), вскинув глаза и увидев его посреди комнаты. Верю в посмертную благодарность и знаю, что он мне зла—никогда не сделает. Только сейчас горячо жалею, что тогда, в 1922 г. в Берлине, сама не сделала к нему ни шагу, только—соответствовала. Вы это поймете из рукописи. У меня сейчас чувство, что я могла бы этого человека (??)— спасти. Это Вы тоже увидите из рукописи. Из всех слушателей радуюсь Ходасевичу. Я ему всё прощаю за его Белого. (Вы не читали в Возрождении? Я напечатанным—не видела, но в ушах и в душе—неизгладимый след.)4 Радио. (Я тоже говорю радио, а не T.S.F., к<отор>ое путаю с S.O.S. и в котором для меня, поэтому,—тревога.) Вера, и у нас радио, и вот как, н вот какое. В Кламаре у нас есть друзья Артемовы5, он и она (он—кубанский казак, и лучший во Франции резчик по дереву. Его работу недавно (за гроши) купил Люксембургский Музей. Она—акваре листка). И вот, они на всё обменивают свои вещи: и на мясо, и на обувь, н на радио. Hà-два. Т. е. получив новое, старое дали нам. И — какое! Длинное, как гроб, а вокруг, на неисчислимом количестве проводов, три тяжеленных ящика, один—стеклянный. И все это нужно ежедневно развинчивать, завинчивать, чистить наждаком, мазать ланолином (!)— и всё это ежесекундно портится, уклоняется, перерывается, отказывается В. Н. Буниной 267 служить. День он у нас играл, т. е. мы слышали все похороны Короля Альберта6, но это—всё, что мы слышали, ибо С<ережа> заснул, забыл вынуть что-то из чего-то и ночью он разрядился и совсем издох: даже не хрипит. И занимает у нас целый огромный стол (оставленный уехав шими в Литву Карсавиными7), на к<отор)ом мы, в случае гостей, обедали. И гладили. И кроили. Забыла огромную бороду, свисающую со шкафа и в которой, кажется, всё дело и есть. К нам каждый день ходят любители—теесефисты (N3! бастующие шоферы) и каждый утверждает, ч го дело в этом, и это никогда не совпадает, но на одном все сходятся: 1) что аппарат— автомобильный 2) самый первой конструкции (МИ вело сипед Иловайского) 3) что он—6-ти ламповый 4) что ни одна из 6-ти памп не горит 4) что можно его разобрать и, прикупив на 300 фр(анков> частей, построить новый 5) который будет слушать Россию 6) которую они каждый вечер будут ходить к нам слушать, а 7-ое—завтра, п. ч. завтра придет очередной шофер-теесефист. Словом, ни стола, ни музыки, только тень Короля Альберта, с кото рым у меня всякое радио теперь уже связано—навсегда. Хорош конец Короля Альберта? По-моему—чудесен. С 100-метровоIо отвеса—и один. Король—и один. Я за него просто счастлива. И горда. 1а к должен умереть последний король. В Vu9 за месяц до его гибели было предсказание на 1934 астрологи ческий год: «Je vois le peuple belge triste et soucieux: la Belgique se sent frappée â la lête..»1 0 A когда подумаешь о его раздробленной голове. То, что могло показаться иносказанием («глава государства»), оказапось самым точным видением (той головой, на которую—камень). Вера, умирать все равно—надо. Лучше— тёк. Ведь до последней секунды вокруг него шумел лес! И чем провалииа!ься в собственный пищевод (Schlund: по-немецки Schlund и пищевод и ущелье)—ведь лучше в настоящее ущелье, ведь—более понятно, менее Iрашно?? Вы спрашиваете про Мура? Страстно увлекается грамматикой: воскресеньям, для собственного удовольствия, читает Cours по supérieur, к<отор>ый похитил у С<ережи> с полки и унес к себе, как «Ма-ама! Ellipse! Inversion! Как интересно!!» добы чу.— Недавно, за ужином, отклекаясь от тарелки с винегретом, в которую новлекается так же, как в грамматику: Так в оригинале.—Сост. «Я вижу бельгийский народ в печали и озабоченным: Бельгия поражена h Iолову..» (фр.). Высший курс (грамматики) (фр.). Эллипс! Инверсия! (лингв., фр.) 269 В. Н. Букиной на прочтение Св<ятую> Терезу13, я о ней недавно думала, читая «L’affaire Pranzini» (подлинное уголовное парижское дело в конце прошл<ого> века). Обнимаю Вас, Вера, не уставайте над письмами мне, я ведь знаю, что Вы меня любите. М. 24 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 28-го апреля 1934 г. Дорогая Вера, — Наконец! — Но знайте, что это—первые строки за много, много недель. После беловского вечера (поразившего меня силой человеческого сочувствия) сразу, на другое же утро—за переписку рукописи, переписку, зна чит—правку, варианты и т. д., значит—чистовую работу, самую ув лекательную, но и трудную. Руднев ежеминутно посылал письма: ско рей, скорей! Вот я и скакала. Потом— корректура, потом переписка двух больших отрывков для Посл<едних> Нов<остей>|, тоже скорей, скорей, чтобы опередить выход Записок, но тут— стоп: рукопись уже добрых две недели как залегла у Милюкова, вроде как под гробовые своды. А тут же слухи, что он вернулся—инвалидом: не читает, не пишет и не понимает. (Последствия автомобильного потрясения.) Гм... Очень жаль, конечно, хотя я его лично терпеть не могу, всю его породу энглизированного бездушия: Англия без Байрона и без моря—всю его породу—за всю свою (Байрона и моря без Англии)—но все же жаль, п. ч. старик, и когда-то потерял сына2. Жаль-то жаль, но зачем давать ему в таком виде— меня на суд?? Теряю на этом деле 600 фр<анков>—два фельетона, не считая добрых двух дней времени на зряшную переписку. После переписки, и даже во время, грянули нарывы, целая нарывная напасть, вот уже второй месяц вся перевязанная, замазанная и заклеен ная, а прививки делать нельзя, п. ч. три-четыре года назад чуть не умерла от второго «пропидона» (?) и Н. И. Алексинская3 (прививала она) разнавсегда остерегла меня от прививок, из-за моего неучтимого сердца. Вот и терплю, и скриплю. Но главное, Вера, дом. Войдите в положение: С<ергей> Я<ковлевич> человек не домашний, он в доме ничего не понимает, подметет середину комнаты и, загородясь от всего мира спиной, читает или пишет, а еще чаще— подставляя эту спину ливням, гоняет до изнеможения по Парижу. Аля отсутствует с 8 1/2 ч. утра до 10 ч. вечера. На мне весь дом: три переполненных хламом комнаты, кухня и две каморки. На мне—едёльная (Мурино слово) кухня, п. ч. придя—захотят есть. На мне весь Мур: прбводы и приводы, прогулки, штопка, мывка. И, главное, я никогда никуда не могу уйти, после такого ужасного рабочего дня—никогда никуда, либо сговариваться с С<ергеем> Я<ковпсвичем) за неделю, что вот в субботу, напр<имер>, уйду. Так я от родясь не жила. И это безысходно. Мне нужен человек в дом, помощник ♦ «Дело Пранцини» (фр.). 270 Марина Цветаева. ПИСЬМА и заместитель, никакая уборщица делу не поможет, мне нужно, чтобы вечером, уходя, я знала, что Мур будет вымыт и уложен вовремя. Одного оставлять его невозможно: газ, грязь, неуют пустого жилья,— и ему только девять лет, а дети все—безумные, оттого они и не схо дят с ума. А человека в дом— это деньги, минимум полтораста в месяц, у меня их нет и не будет, п. ч. постоянных доходов— нет: вот рассчитывала на П<оследние) Нов<ости>, а Милюкову «не понравилось» (пятый, счетом, раз!). Аля окончательно отлепилась от дома, с увлечением выполняет в чужом доме куда более трудную, чем в своем, берущую все время, весь день, тогда как дома у нее оставалось добрые 3/4 на себя. Причем работает отлично, а дома разводила гомерическое свинство, к<отор>ое, разбирая, обнаруживаю постепенно: комья вещей под всякими кроватя ми, в узлах, чистое с грязным, как у подпольных жителей, не буду описывать—тошнит. Достаточно сказать Вам, что три дня сряду жгу в плите, порезая на куски, ее куртки, юбки, береты, равно как всякие принадлежности С<ергея> Я<ковлевича>, вроде пражских, иждивенских еще, штанов и жилетов, заживо сожранных молью—нафталина они оба не признают, издеваются надо мной, все пихают в сундуки нечищенное и непереложенное, и, в итоге—залежи молиных червей, живые гнезда—и сквозные вещи, которые только и можно, что мгновенно сжечь. Вода кипит—надо стирать, а сушить негде: одно кухонное окно. В перерыве бегаю за Муром и вожу его гулять—и сама дышу, с содроганием думая об очередном «угле», из которого: одна нога примуса, одинокая эспадрилья (где пара?), комок Алиных вылезших волос, к<отор>ые хранит!!!, неопису емого вида ее «белье» и пять бумажных мешков с бутербродами, к<отор>ые ей давала с собой на 4 ч .—зеленое масло, зеленое мясо, зеленый хлеб (все это она потихоньку выкидывала, предпочитая, очевид но, «круассан» в кафе,—меня легко обмануть!). Понимаете, Вера, из всех углов, со всех полок, из-за всех шкафов, из-под всех столов— такое. Неизбывное. И какое ужасное действие на Мура: я в вечной грязи, вечно со щеткой и с совком, в вечной спешке, в вечных узлах, и углах, и углях—живая помойка! И с соответствующими «чертями»—«А, черт! еще это! а ччче-ерт!», ибо смириться не могу, ибо все это—не во имя высшего, а во имя низшего: чужой грязи и лени. Мур—Людовиков Святых и-Ф илиппов—я - и з угла, из лужи—свое. Прискорбный дуэт, несмолкаемый. Смириться? Но во имя чего? Меня все, все считают «поэтичной», «непрактичной», в быту— дурой, душевно же-тираном, а окружаю щих—жертвами, не видя, что я из чужой грязи не вылезаю, что на коленях (физически, в неизбывной луже стирки и посуды) служу—не известно чему! Если одиночное заключение, монастырь—пусть будет устав, покой, если жизнь прачки или кухарки— давайте реку и пожарного (-ных!). И еще лучше—сам пожар! И это я Богу скажу на Страшном Суду. Грехи?? Раскаяние? Ого-о-о! Марина Цветаева. ПИСЬМА 272 Оттого и плачу много, Оттого— Что взлюбила больше Бога Милых ангелов Его. (Москва, 1916 г.) А сейчас—и ангелов разлюбила! Обнимаю. Пишите. МЦ. (Приписка на полях:} Письмо написано залпом. Не взыщите! М. б.—ошибки. Бегу за Муром. 25 Vanves (Seine) 33, Rue Jean Baptiste Potin 20-го Октября 1934 г. Дорогая Вера, Я кругом перед Вами виновата: до сих пор не вернула книги, до сих пор не отозвалась, а теперь еще обращаюсь с просьбой, и даже двумя. Да послужит мне это самообвинение смягчающим обстоятельством, хотя нашлись бы и другие! Когда я нынче открыла газету, нет, даже не так: вбежал Мур с криком:—Мама! Волконский умер! Я похолодела и ринулась и —сла ва Богу!—не мой: брат: протоиерей Александр Михайлович Волкон ский1. Тут же заметка о его католичестве—тут же по ассоциации—petite Sainte Thérèse—и тут же Вы—и сознание: перст! (Вы еще ничего не понимаете, сейчас поймете.) А до газеты было pneu от кассира Посл<едних> Нов<остей> Могилевского2, где он извещает меня, что обещанного им (на свой страх и риск) аванса дать не может, ибо оказалось, что Пав<ел> Н иколаевич) моего «Китайца» еще не читал. Теперь слушайте внимательно: этот «Китаец» мною был сдан в П<оследние> Нов<ости> 15-го июля, и с тех пор (15-ое июля— 20-ое октября) моего не было напечатано Последними) Новостями— ни строки9. На все мои напоминания и запросы—успокоительный ответ Демидова:—Вещь Павлом Николаевичем)5 читана и принята. На днях появится.—Дни шли, приближался терм, вещь не появлялась. (А ресур сов у меня, Вера, никаких.) Наконец я возопила к Могилевскому (кассиру), не выдаст ли он мне 300 фр<анков) до напечатания, раз вещь по словам Демидова принята—просто к терму. Он—обещал. Прихожу 12-го—его негу: болен ангиной. Прихожу 14-го— то же самое. Т. е. все напечатавшие получили, а мне Демидов дать отказывается, ссылаясь на личную ответственность Могилевского: придет-де—выдаст. Хорошо. С величайшим трудом в последнюю минуту собираю эти 300 фр<анков) по совершенно нищим, свято обещая отдать в первый же день прихода Могилевского в Новости—и уплачиваю терм. Вчера перв<ый> день выздоровл<ения) М<огилев)ского, посылаю Алю в П<оследние> Нов<ости> за деньгами—Могилевский ей не дает—а нынче, в 7 ч. утра следующее pneu: ♦ Святая Тереза маленькая (фр.). В. Н. Буниной 273 Многоуважаемая М<арина> И<вановна> К сожалению, до сих пор не выяснено не только, когда пойдет Ваш рассказ, но и принят ли он, так как Павел Николаевич его еще не читал. Игорь Платоно вич обещал сегодня выяснить вопрос и я завтра же сообщу Вам о результатах. Если я получу уверенность, что он принят, я сейчас же выдам Вам аванс, но не в размере 300 фр<анков>, а увы! только 200 фр<анков>. Больше мне не разрешено. (Подпись) Три месяца вещь лежала в Новостях» и дважды и даже трижды Демидов врал мне, что вещь Милюковым принята. Зная, что такое для нищего—терм, выдать мне на него 300 фр<анков> авансу—отказался. А теперь, явно, запретил Могилевскому дать мне триста, даже если принят. Что это, Вера, как не выпихиванье меня обеими руками—из эми грации—в Сов<етскую> Россию. На какие деньги мне жить? С овремен ные) Записки за 20 стр<аниц> тексту стали платить 216 фр<анков>, да и то следующая книга выходит без меня, п. ч. Руднев летом потерял мой адр<ес>. У меня ничего нет. Единственное платящее место—П о с ледние) Нов<ости>, и я не могу добиться» чтобы меня печатали в них хоть раз в три месяца, на 300 фр<анков>— к терму. А они печатают— всех. Ведь меня, Вера, сдавили так, что мне остается только выскочить— пробкой из бутылки с гниющей жидкостью (ибо это—не шампанское, а пробка—они! шампанское—я!). ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ? Пишу я —не хуже других, почему же именно меня заставляют ходить и кланяться за свои же труды и деньги:—Подайте, Христа ради! Хоть раз— к терму...—я не дают, как не дали в этот раз. А в прошлый терм, Вера, был целый скандал: т. е. внезапно, посреди редакции, хлынувшие слезы и мой собственный голос, помимо меня говоривший (а я —слушала)—Если завтра вы, г<оспо)да, услышите, что я подала прошение в Советскую ) Россию, знайте, —что это вы: ваша злая воля, ваше презрение и плевание! Тогда М<огилев>ский, меня пожалев (он очень добр!), мне аванс—дал. А на этот раз—заболел, а после болезни ему Демидов— запретил, это ясно из конца его письма. Что мне делать с Демидовым? Ибо он в П<оследних> Нов<остях> — всё (хотя у газеты с Милюковым и одни инициалы!). И он меня— не хочет. А ресурсов—нет, И что мне делать—с собой? Итак, Вера, подумайте: через кого бы воздействовать на Демидова? Кого он боится? Не вступился ли бы за меня Иван Алексеевич6, разъяс нив Демидову, что я все-таки заслуживаю одного термового фельетона (хорошо бы двух!). Что так делать—грех. Что нельзя, без объяснения причин, от чистейшей подлости, обрекать настоящего писателя— на нищенство и попрошайничество (да никто уже и не дает!). Либо, если И<вану> Алексеевичу) так—неудобно, пусть бы запросил Демидова, почему меня никогда не печатают7, —что у меня все же есть читатель, что я, наконец, стою чего-то... А если И<ван> А<лексеевич> не захочет— через кого? Подумайте, Вера. Ибо у меня уже сердце кипит и боюсь, что кончится пощечиной полной правды—т. е. разрывом. Ибо у меня много накипело. 274 Марина Цветаева. ПИСЬМА Вторая просьба: на погашение термовых долгов 1-го устраиваю «вечер», т. е. просто стою и читаю вещь, к<отор)ая не пойдет, верней: уже не пошла в следующей книге Современных) Зап<исок), п. ч. Р<удне)в потерял мой адрес.—Мать и Музыка (мое музыкальное дет ство). И вот, просьба, милая Вера: посылаю Вам 10 билетов, разошлите их от себя своим парижским знакомым, которые Вас любят или с Вами считаются, пусть возьмут, а деньги пришлют мне по адр<есу>: 33, Rue Jean Baptiste Potin Vanves (Seine) Мое положение—отчаянное. За Мура в школу не плочено (75 фр<анков) в месяц -ь страховка здоровья+ учебники—т. е. не меньше 125 ф р а н ков», угля—нет, а дом старый и страшно мерзнем, у Али совсем нет обуви,—и всё—так. (Аля, оказыв<ается>, служила летом у немецких Ротшильдов—банкиров Bleichrôder и получила 150 фр<анков> в месяц, уча и воспитывая троих детей и бабушку (бабушку—французскому! Ей 80 л(етУ, и вся в заплатах). А когда Аля от них приехала и стала рассказывать, оказалось, что она служила у гамбургских миллионеров, если не миллиардеров. Самый крупный банкирский дом Германии. Была с ними в Нормандии.) Ну, вот, Вера.—Невесело?— Ради Бога, Вера, управу на Демидова! Взывать к его совести—бес полезно. Он—подл. Нужен— страх. И это еще потомок Петра—о, Гос поди! Меня в редакции очень любят: и Могилевский, и Гронский9, и Ладинский10, и Берберова11, и Поляков1 2 (и я его—очень!) и Алданов13, но все они—ничто перед Демидовым, Последние} Нов^осmw> — он. Ответьте мне поскорее, что Вы думаете. Вы-то, Вера, не будете меня судить, когда узнаете, что я подала прошение? Но — еще погожу. НЕ ХОЧЕТСЯ! Обнимаю вас. М Ц . Книга цела. Пришлю заказным после вечера. Билеты посылаю нынче же imprimé. 26 Vanves (Seine) 33, Rue Jean Baptiste Potin 29-го Окт(ября > 1934 г. Дорогая Вера, Короткое словцо благодарности: я вся в черновиках, похожих на чистовики, и в чистовиках—всё еще черновиках, и в письменных воплях о напечатании сообщения о моем вечере1 , и в Муриных—и для меня убийственных—арифметических système métriqu’oBbïx задачах. Печатать (фр.). В. Н. Буниной 275 Только стихов мне не удается писать! Итак, сердечное спасибо за присланное: мне и в голову не приходило» что, отсутствуя, можно купить. Ваши деньги—первая ласточка, на них живем уже который день. (Правда, странно—жить на ласточку?!) Обнимаю Вас и после вечера сейчас же напишу и, главное, пришлю книгу—и даже две, Вера. — Вы знаете латынь? Я —нет. МЦ. Спасибо за заботу о пальто! 27 Vanves (Seine) 33, Rue Lazare Carnot1 2-го ноября 1934 г. Дорогая Вера, В первую голову—Вам. Самое мое сильное впечатление от вечера: — Я так хотела продать билет одному господину, очень богатому,— у него, у нас—такие счета! («у нас»—у Гавронского, говорит его помощ ница Тамара Владимировна, бывшая Волконская)2. Но знаете, что он мне сказал: —«Цветаева ОЧЕНЬ вредит себе своими серебряными коль цами: пусть сначала продаст...» Это, Вера, в ответ на предложение купить де-сяти-франковый билет на целый вечер моего чтения, авторского чтения двух неизданных вещей... Как мне хочется, Вера, в громкий и молчаливый ответ ему написать вещь «Серебряные кольцы»3 (Блок)—о том, как моя кормилица, цыганка, вырвала их из ушей и втоптала в паркет—за то, что не золотые9 и еще про солдата-болыневика в Революцию, который мне помог на кровоки пящей ненавистью к буржуям станции «Усмань» и которому я подарила кольцо с двуглавым орлом (он, любовно:—А-а-рёл... По крайней мере память будет)5... и еще: О сто моих колец! Мне тянет жилы— Раскаиваюсь в первый раз— Что столько их я вкривь и вкось дарила, — Тебя не дождалась... Дать весь серебряно-колечный, серебро-кольцовый аккомпанемент— или лейтмотив—моей жизни... И еще возглас председателя моего домового комитета, бывшего княжеского повара, Курочкина:—Не иначе как платиновые. Не станет барыня—а у них на Ордынке дом собственный7— «серебряные носить, как простая баба деревенская...» И возглас простой бабы деревенской на Смоленском рынке, на мою черную от невытравимой грязи, серебряную руку: — Ишь, серебряные кольца нацепила,— видно, золотых-то—нет! Вера, я всю жизнь прожила в серебре и в серебре умру. И какой чудесный, ко всему этому серебру, заключительный аккорд («Пускай продаст»...). Вечер прошел очень хорошо8. Зал был маленький, но полный, и дружески-полный: пришли не на сенсацию (как тогда, после смерти Белого)9, 276 Марина Цветаева. ПИСЬМА а на меня—мои вечные «Getreue». Многих я знаю уже по вечерам, напр<имер> странную женскую пару: русскую мулатку и ее белокурую подругу. И старики какие-то, которые всегда приходят и всегда спят: русские старики, входные,—не по долгу совести клиента Гавронского, пришедшего потому что заплатил. И старушка из Русск<ого> Дома в Свя<той> Женевьеве,—поверх кофты—юбка, а поверх юбки—еще кофта—и так до бесконечности.. И всякие даровые, приходящие явно— пешком... О, как я бы хотела читать ДАРОМ и всем подарить по се ребряному кольцу. Но я, Вера, теми «кольцами»—«пускай продаст» меньше уязвлена, чем удовлетворена: формула буржуазного (боюсь ереискы-буржуазного) хамства. Читала я, Вера, Мать и Музыка—свою мать и свою музыку (и ее музыку!) и —пустячок, к<отор>ый очень понравился, п. ч. веселый (серь езно- веселый, не-совсем-вёсело-веселый)—«Сказка матери» малолетним Асе и мне. Надеюсь, что из-за успеха (явного) возьмут в Посл<едние> Новости10. Чистый доход, Вера, (Вас—включая) 500 фр<анков>, уже уплатив за залу. 290 уже вчера заплатила за Мурину школу: Октябрь и Ноябрь— и учебники (89 фр<анков> 50! за девятилетнего мальчика, и все это он учит наизусть: идиотизм!)—и обязательную страховку. Словом, гора с плеч до 1-го декабря. И уже заказала уголь—на 50 фр<анков> и сейчас Аля поехала в Hôtel de Ville—по горячему следу уже убегающих денег!—за ведрами и совками и щитками—и черт (именно он, черный!) еще знающий за чем: ВСЕМ ПЕЧНЫМ. Печи, слава Богу, есть. Холод у нас лютый, все спим—под всем. А серебряные кольцы я все-таки не продам (кстати, за них бы мне дали франков десять— не шутка, конечно: пара—т и то... А танцор Икар1 1 обещал мне медное кольцо—с чертом!). Вера, сколько во мне неизрасходованного негодования и как жалею, что оно со мной уйдет в гроб. Но и любви тоже: благодарности —восхищения—коленопреклоне ния—но с занесенной—головой! А я сейчас пишу черта11 , мое с ним детство,— и им греюсь, т. е. по-настоящему не замечаю, что два часа писала при открытом окне,— только пальцы замечают—и кончик носа... Вера, спасибо за всё! Да, Аля, к<отор)ая сидела в кассе, рассказывала про господина (седого), давшего 50 фр<анков>. Наверное—Ваш. Кончаю, п. ч. сейчас придут угольщики и надо разыскать замок для сарая и, самое трудное, к нему— ключ. Обнимаю Вас. МЦ. <Приписка на полях:} Вера, Вы меня за моего Черта—не проклянете? Он—чу-у-удный (вою—как он, п. ч. он, у меня—пес). OTgetreu (нем.)— верный. м Название парижского квартала. В. IL Буниной 277 28 Vanves (Seine) 33, Rue J. В. Potin 3-го ноября 1934 г. Дорогая Вера, Только что потеряла на улице письмо к Вам— только что написан ное1 : большое, о вечере,—на такой же бумаге, с маркой и обратным адресом. Немец—до-гитлеровский—бы опустил (гитлеровский бы выки нул из-за иностранной фамилии)—но так как здесь французы и русские... Словом, если не получите—а, если получите, то одновременно с этим—известите; напишу заново. Выронила из рук. Пока же, вкратце: вечер сошел благополучно, заработала—по выпла те зала—500 фр<анков> (Ваши включая)—был седой господин, к<отор)ый дал 50 фр<анков>, наверное —Ваш. Уже заплатила за 2 месяца Муриного учения, страховку и учебники—300 фр<анков> и заказала уголь. —Вот.— Но самое интересное—в том письме. (Помните Gustav Freytag2. «Die verlorene Handschrift»?) Непременно известите. Обнимаю Вас. МЦ . СПриписка на полях:} Письмо потеряно в 11 ч. дня, на полном свету, на широкой, вроде Поварской, улице—и вдобавок конверт—лиловый. Значит, если не дой дет— французы—жулики: такая новая красивая красная марка в десять су\ А русский не опустит, п. ч. пять лет проносит его в кармане. 29 Vanves (Seine) 33, Rue Jean Baptiste Potin 22-го ноября 1934 г. Дорогая Вера, Если все мои письма—между нами, то это—совсем между нами, потому что это—мое фиаско, а я не хочу, чтобы меня жалели. Судить будут—все равно. Отношения мои с Алей, как Вы уже знаете, последние годы верно и прочно портились. Ее линия была—бессловесное действие. Всё напере кор и все молча. (Были и слова, и страшно-дерзкие, но тогда тихим был—тон. Н о—мелкие слова, ни одного решительного.) Отец ее во всем поддерживал, всегда была права—она, и виновата— я, даже когда она, наступив в кошелку с кошачьим песком и, естественно, рассыпав, две недели подряд—так и не подмела, топча этот песок ежеминутно, ибо был у выходной двери. Песок —песчинка, было так. всё Летом она была на море, у нем<ецких> евреев, и, вернувшие ь, дней десять вела себя прилично—по инерции. А потом впала в настоящую себя: лень, дерзость, отлынивание от всех работ и непрерывное беганье по знакомым: убеганье от чего бы то ни было серьезного: от собственного ♦ Густав Фрейтаг. «Потерянная рукопись» (нем.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 278 рисованья (были заказы мод), как от стирки собственной рубашки. Когда она, после лета, вернулась, я предложила ей год или два свободы, не-службы, чтобы окончить свою школу живописи (училась три года и неожиданно ушла служить к Гавронскому, где дослужилась до посто янных обмороков от малокровия и скелетистой худобы: наследствен ность у нее отцовская), итак, предложила ей кончить школу (где была лучшей ученицей и училась бесплатно) и получить аттестат.—Да, да, отлично, непременно позвоню... (Варианты: пойду, напишу...) Прошло 7 недель,—не пошла, не позвонила, не написала. Каждый вечер уходи л а —то в гости, то в кинемат<ограф>, т о — гадать, то на какой-то диспут, все равно куда, лишь бы—и возвращалась в час. Утром не встает, даем ходит сонная и злая, непрерывно дерзя. Наконец, я:—Аля, либо школа, либо место, ибо так—нельзя: работаем все, работают—все, а т4к—бес совестно. Третьего дня возвращается после свидания с какими-то новыми людьми, ей что-то обещавшими. Проходит в свою комнату, садится писать письмо. Я —ей:—Ну, как? Есть надежда на заработок? Она, из другой комнаты:—Да, нужны будут картинки, и, иногда, статейки. 500 фр<анков> в месяц. Но для этого мне придется снять комнату в городе. Я, проглотив, но, по инерции (деловой и материнской) продолжая: — Но на 500 фр<анков> ты не проживешь. Комната в П<ариже> — не меньше 200 фр<анков>, остается 300—на всё: еду, езду, стирку, обувь,— и т. д. Зачем же тебе комната, раз работа как раз на дому? Ведь—только отвозить.—Нет, у меня будет занят весь день, и, вообще, дома всегда есть работа (№! если бы Вы видели запущенность нашего! т. е. степень моей нетребовательности), а это меня будет... отвлекать. Вера, ни слова, ни мысли обо мне, ни оборота. «Снять комнату». Точка. Она никогда не жила одна, —в прошлом году служила, но жила дома, летом была в семье. Она отлично понимает, что это не переезд в комна ту, а уход из дому—навсегда: из «комнат»— не возвращаются. И хоть бы слово:—Я хочу попробовать самостоятельную жизнь. Или:—Как вы мне советуете, брать мне это место? (Места, по-моему, никакого, но даже если бы...) Н о—ничего. Стена заведомого решения. Вера, она любила меня лет до четырнадцати— до ужаса. Я боялась этой любви, ВИДЯ, что умру—умрет. Она жила только мною. И после этого: всего ее раннего детства и моей такой же молодости, всего совместного ужаса Сов<етской> России, всей чудной Чехии вместе, всего Муриного детства: медонского сновиденного парка, блаженных лет (лето) на море, да всего нашего бедного медонско-кламарского леса, после всей совместной нищеты в ее—прелести (грошовых подарков, жалких и чудных елок, удачных рынков и т. д.)—без оборота. Очень повредила мне (справедливей было бы сказать: ей) Ширинская1, неуловимо и непрерывно восстанавливавшая ее против моего «тиранства»2, наводнявшая уши и душу сплетнями и пересудами, знако мившая с кем-попало, втягивавшая в «партию» Ширинского3— ей Аля была нужна как украшение, а м. б. немножко и как моя дочь— льстившая ей из всех сил, всё одобрявшая (система!) и так мечтавшая ее выкрасить в рыжий цвет. С Ш<ирин>ской я, почуяв, даже просто увидев на Але, 281 В Н. Буниной вторую дочь, Ирину (не было трех лет)10, т. е, не взяв к себе на месяц, пока я устроюсь, обрекли ее на голодную смерть в приюте.—А как любили детей! (t 2-го февраля, в Сретение, 1920 г., пробыв в приюте около двух месяцев.) А сестры служили на ж<елезной> д<ороге>, и были отлично устроены и у них было всё, но оне думали, что С<ережа> убит в Армии. — Чудный день, Вера— птицы и солнце. Вечером еду с Муром в дом, где будет какая-то дама, к<отор>ая м. б. устроит мою французскую рукопись11. Были бы деньги—оставила бы их с С<ережей> здесь, пусть я уйду,—и уехала бы куда-нибудь с Муром. Но так— нужно ждать событий и выплакивать последние слезы и силы. У меня за эти дни впервые подалось сердце,—уж такое, если не: твердокаменное, так—вер нопреданное! Не могу ходить быстро даже на ровном месте. А всю жизнь—летала. И вспоминаю отца, как он впервые и противоестествен но-медленно шел рядом со мной по нашему Трехпрудному, все сбива ясь на быстроту. Это был наш последний с ним выход— к Мюрилизу, покупать мне плед. (Плед—жив.) Он умер дней десять спустя. А теперь и Андрея нет. И Трехпрудного нет (дома). Иногда мне кажется, что и меня—нет. Но я достоверно—зажилась. МЦ . 30 65х, Rue J. В. Potin Vanves (Seine) 7-го января 1935 г. С Новым Годом, дорогая Вера! Желаю Вам в нем—нового: какой- нибудь новой радости. Я его встречала одна—при встрече расскажу— немножко по своему трехпрудному сну. Когда увидимся? Слыхала про «бал прессы»—будут ли что-нибудь давать? Хорошо бы... Целую Вас. Мур еще раз— и еще много-много раз!—благодарит за перо. Жду весточки. МЦ . (Приписка на полях:} «Бал прессы»: «кадриль литературы»2. (Помните?) 31 Vanves (Seine) 33, Rue J. В. Potin г. 10-го января 1935 С Новым Годом, дорогая Вера! Я все ждала радостной вести о Вашем приезде, потом усумнилась » Вашем желании меня видеть из-за моего неответа, и вдруг, вчера узнаю от Даманской, что в редакции (П<оследних> Н<овостей» гово рят, что Вы вообще не приедете, п. ч. пять этажей, и что И<ван> А<леексеевич> не то уехал, не то на днях уезжает в Grasse. Конечно, это— слух, но мне приятно, что нет доказательства Вашей на меня обиды. Знайте, дорогая Вера, что я вообще в жизни делаю обратное своим желаниям, живу, так сказать, в обратном от себя направлении,— в жизни, не в писании.—Ну, вот.— 282 Марина Цветаева. ПИСЬМА Живу сейчас под страхом терма—я НЕ богема и признаю все внешние надо мной права—на к<отор)ый (терм) у меня пока только 200 фр<анков> от Руднева, который по сравнению с Демидовым оказал ся моим добрым гением. На Демидова» кстати, жалуются «се—кроме Алданова, которого все жалуют. Даманская спросила в редакции, поче му не идет мой рассказ1.—И не пойдет, он слишком длинен, а она отказывается сократить. (Поляков, очень ко мне расположенный, но совершенно бессильный.)—Сколько строк?—384.—Но у меня (гово рит Даманская)—постоянно бывает 360, а у других—еще больше. В чем дело?—Молчание. Тогда она стала просить Алданова вступиться, но Алданов только развел руками2. Но с этим рассказом (qui n’en est pas un—Сказка матери: говорят мать и две девочм —наперебой)—странная вещь. Ко мне пришел Стру ве3 и заявил, что они требуют доведения его до 300 строк—и подал мне мысль обратиться к И<вану> Алексеевичу) с просьбой урезонить Де мидова. Я тут же написала письмо и приложила рукопись, с просьбой хотя бы глазами удостовериться, что сократить немыслимо, ибо всё— от слова к слову, мли —как играют в мяч. Струве все это забрал и обещал доставить И<вану> Алексеевичу) в собственные руки. Прошел месяц,— ответа от И<вана/ Алексеевича) нет (да я и не очень надеялась), но вот что удивительно—и от Струве нет, на два моих письма, достоверно— полученных. М. б. он просто рукопись-потерял? — Второй эпизод.—Погиб Н. П. Гронский4, оказавшийся (поэма Белла-Донна) настоящим, первокачественным и первородным поэтом. Я знала его почти мальчиком (1928 г.), потом мы разошлись. Я написала о его поэме статью на 2 фельетона, к<отор)ую мне его отец («П<оследние) Нсв<ости>») посоветовал разбить на две отдельные вещи под разными названиями. Я, из любви к ушедшему и сочувствия к остав шимся (родители его обожали, и каждое слово о нем в печати для них—радость), согласилась, т. е. подписала вещь посредине5. (Чудовищ но!) И —молчание. А ведь это—отец, и этот отец—друг Демидова, Демидов его вел за гробом. Дома мне очень тяжело, даже (другому бы!) нестерпимо—у меня нет Вашего дара окончательного отрешения, я все еще ввязываюсь. Все чужое. Единственгое, что уцелело—сознание доброкачественности С<ергея) Я ковлевича) и жалость, с к<отор)ой, когда-то, все и началось. Об Але в другой раз, а м. б. лучше не надо, ибо это— живой яд. А бедного Мура рвут пополам, и единственное спасение—школа. Ибо наш дом слишком похож на сумасшедший. Все—деньги: были бы—разъехались бы, во всяком случае поселила бы отдельно Алю, ибо яд и а д —от нее. Но у меня над столом карточки Рильке и 3. Унсет, гляжу на них и чувствую, что я —их6. Простите за эгоизм письма, будьте таким же эгоистом, чтобы мне не было стыдно. Обнимаю Вас и бегу за Муром в школу. МЦ. (фр.). Которой не является таковым В. Н. Буниной 283 32 Vanves (Seine) 33, Rue J . В. Potin 6-го февраля 1935 г. Дорогая Вера, Знаете ли Вы, что я ничего не получила с писательского вечера? Было—так: я послала Алю с вежливым письмом к Зеелеру1— 1-го февраля, решив, что достаточно ждать—и вот их беседа. Он:—Привет принимаю, а суммы никакой не дам. Аля:—Почему?— П. ч. мне сказали, что Ваша мать уже получила с бриджа для молодых писателей. Мы же получили всего 89 прошений и 50 удовлетворили. Аля:—Моя мать ни о каком бридже не слышала. Он:—Да? Если это так— пусть подтвердит письменно—проверять не буду—и тогда поста раюсь ей что-нибудь наскрести. Вера! Я —взорвалась. Во-первых—на Алю, —вот уж не моя кровь! Стоять такой овцой,— ни слова негодования, ни звука в защиту—а как умеет дерзить! (мне). Во-вторых—на Зеелера1. Кто-то сказал, и этот, не проверив, сразу исключил меня из числа получающих. И «наскре сти»,—точно я нищенка, последняя из последних. Вот мое письмо к нему: 1-ю февр<аля> 1935 г. Милостивый государь, Г<осподи)н Зеелер, Новогодний вечер писателей устраивается для неимущих писателей. Я — писа тель: 25 лет печатной давности, и я — неимущий: пожалуйте ко мне по адр<есу> на заголовке и удостоверьтесь. Поэтому я на пособие в абсолютном праве. Вам «кто-то сказал», что я, в качестве «молодого писателя» (25 лет давности!) «получила» с какого-то «бриджа», и Вы, не дав себе труда проверить, не запросив меня, исключили меня из числа получающих с писательского новогоднего вечера и удовлетворили все прошения—в числе нескольких десятков— кроме моего. Когда же Вы узнали, что я ни о каком бридже и не слышала, Вы предложили мне подтвердить это письменно и обещали тогда «наскрести»—что сможете. Предупреждаю Вас, что никаких «оскребков» не приму, ибо не подачки прошу, а законно мне полагающегося. Если вечер устраивают, то в первую голову для таких вопиюще-ненмущих несомненно-писателей, как Бальмонт, Ремизов и я. Когда я, на вопрос:— Хорошо, по крайней мере, получили с писательского нечера?—отвечаю: — Ничего, —люди сначала не верят, а потом негодует— те са мые, что шли на этот вечер с целью помочь. Моя неполучка компрометирует всё учреждение. Сообщите, пожалуйста, мое письмо в Ревизионную Комиссию Союза Писа телей и знайте, что я от своего права не отступлюсь и буду добиваться его всеми средствами общественной гласности. Марина Цветаева Послано 1-го, нынче 6-ое, ответа нет и наверное не будет. Нарочно сообщаю Вам точный текст письма, ибо наверное до Вас дойдут слухи, что я написала «ужасное» и т. д. письмо-чтобы Вы знали меру этих ужасов. Я не знаю—кто распределяет. Если у Вас среди них есть знако мые—Вера, вступитесь—потому что я в нищенстве и в бешенстве и, если не дадут, непременно заявлю об этом с эстрады в свое следующее выступление «Последняя любовь Блока»—через месяц2. Я уже теперь 284 Марина Цветаева. ПИСЬМА хотела (2-го февр<аля>, совместное выступление с Ходасевичем)3, но я только что отправила письмо, а кроме того—не хотелось вмеши вать Ходасевича, т. е. устраивать скандал на общем вечере. — Народу было—зрительно—много: полный зал, но зал— малень кий: «Sociétés Savantes», человек 80. Заработали мы с Ходасевичем ровно по 100 фр<анков>, так что я не смогла даже оплатить двух мес(яцев> Муриного учения (160 фр<анков»—как мечтала. 100 фр<анков>, два фр<анка> мелочью и метровый билет— на возврат. Вера! Другое. Мне очень спешно нужен возможно точный адр<ес> Оли Иловайской (не знаю ее нынешней фамилии) для ОЧЕНЬ важного для нее дела, пока—тайного4. Если Вы мне в следующем письме дадите слово, что никому не скажете, расскажу—все. Повторяю, очень важное и радостное для нее. С<ергей> Я<ковлевич> едет в город, хочу отправить с ним, обрываю и обнимаю. Жду 1) впечатления от «писательского вечера» и по возможности содействия 2) Олиного адр<еса> 3) Слова. МЦ . Не забудьте Олину фамилию. 33 Vanves (Seine) 33, Rue J. В. Potin 11-го февраля 1935 г. Дорогая Вера, Во-первых и в срочных: с Зеелером—улажено, т. е. очень обиделся и выдал мне 150 фр<анков>. Больше было дано только слепому Плеще еву1 , слепому Амфитеатрову2 и Миронову3—на похороны. Оказалось, что Зеелера кто-то (кого он так, по благородству, и не газвал, но мне кажется—Ю. Мандельштам4 ) уверил, что я получи ла не то 300, не то 500 с какого-то бриджа, и он, естественно, усумнился—давать ли мне еще. Н о —что для меня самое важное—оказывается— он и «дамы» (Цейтлин5, Ельяшевич и еще другие мои bêtenoir ы Г —совершенно разное: я-то ведь вознегодовала на их недачу (с какого права?!), их хотела посрамить, а оне в это дело и не влезали. Во всем виноват какой-то досужий сплетник и, даже, врец. — В конце концов мы с Зеелером даже подружились: он тоже похож на медведя и д аж е-а. (КАМЧАТСКИМ МЕДВЕДЁМ НА ЛЬДИНЕ8...) Значит, всё спокойно. Спасибо за готовность помочь. Второе: я сейчас внешне закрепощена и душевно раскрепощена: уш л а—Аля, и с нею относительная (последние два года—насильственная!) помощь, но зато и вся нестерпимость постоянного сопротивления и из Пугалы (ф р.). В. Н. Буниной 285 девательства. После нее я —вот уже 10 дней—все еще выношу полные углы и узлы тайной грязи, всё, годами скрытое от моих доверчивых и близоруких глаз. Были места в кухне, не подметенные ни разу. Пуды паутины (надела очки!)—и всё такое. Это было—жесточайшее и со кровенно-откровеннейшее наплевание на дом. Сор просто заметался (месяцами!) под кровать, тряпки гнили, и т. д .—Ох! — Ушла «на волю», играть в какой-то «студии», живет попеременно то у одних, то у других,—кому повяжет, кому подметет (это для меня возмутительней всего, после такого дома!)—всех очарует... Ибо совер шенно кругла,—ни угла. А я, Вера, нынче в первый раз смогла подойти к столу в 6 ч., когда начала это письм о-и уже гроза близкого ужина. С утра протрясла 3 печи, носила уголь, мела, выносила и приносила помойку, ставила и снимала (с печей) чайники, чтобы не жечь газа, 8 концов за Муром (total—2 heures), готовила, мыла посуду, мыла пол в кухне, опять подкладывала и протрясала... Всё в золе, руки—уголыциковы, неотмываемые. о—нет Алиного сопротивления и осуждения, нет ее цинической лепи, нет ее заломленных набекрень беретов и современных сентенций и тенденций, нет чужого, чтобы не сказать больше. Нет современной парижской улицы—в доме. Ушла внезапно. Утром я попросила сходить Муру за лекарством— был день моего чтения о Блоке и я еще ни разу не перечла рукописи—она сопротивлялась:—Да, да... И через 10 мин<ут> опять:—Да, да... Вижу— сидит штопает чулки, потом читает газету, просто—не идет. —«Да, да... Вот когда то-то и то-то сделаю—пойду...» Дальше—больше. Когда я ей сказала, что так измываться надо мной в день моего выступления—позор,—«Вы и так уж опозорены». —Что?— «Дальше некуда. Вы только послушайте, что о Вас говорят». Но было—куда, ибо 10 раз предупредив, чтобы прекратила—иначе дам пощечину—на 11 раз: на фразу: «Вашу лживость все знают»— дала.—«Не в порядке взрослой дочери, а в порядке всякого, кто бы мне п о сказал—вплоть до Президента Республики». (В чем—клянусь.) Тогда С<ергей> Я<ковлевич>, взбешенный (НА МЕНЯ) сказал ей, чтобы она ни минуты больше не оставалась, и дал ей денег на расходы. Несколько раз приходила за вещами. Книг не взяла—ни одной.— Дышу.—Этот уход—навсегда. Жить с ней уже не буду никогда. Терпела до крайности. Но, Вера, я не бальмонтова Елена9, которой дочь1 0 буквально (а м. б. и физически!) плюет на голову. Я, в конце кон цов—трезва: ЗА ЧТО? Моя дочь—первый человек, который меня ПРЕЗИРАЛ. И, навер ное—последний. Разве что—ее дети. Родство для меня—ничто. Т. е. внутри—ничто. Терпя годы, я внутри не стерпела и не простила—ничего. Это нас возвращает к «дедушке» Иловайскому. — Вера! Через меня Оле будет большое наследство. Да, да, через 4сня, через «Дом у Старого Пимена». В итоге—2 часа (ф р.). В. Н. Буниной 287 34 Дорогая Вера. Хотите—в среду, т. е. послезавтра, l -го м ая,—только не к завтраку, а к обеду? Могли бы быть у Вас начиная с шести. А то, в четверг мы едем с Муром в другой загород, с утра, а до воскресенья— далёко. Если среда (6 ч., 6 1/2 ч.) подходит—не отвечайте. Целую Вас, сердечный привет Вашим. МЦ Люблю не четверги и воскресенья, а среды и субботы: кануны (свобо ды, которой нет). Vanves (Seine) 33, Rue J. В. Potin 29-го апреля (193S'), понедельник, 2-ой день Пасхи. 35 Дорогая Вера, — Отлично. — Будем в субботу к 6 ч. Целую. МЦ Vanves (Seine) 33, Rue J . В. Potin 30-го апреля 1935 г., вторник 36 Vanves (Seine) 33, Rue Jean Baptiste Potin 7-го мая 1935 г. Дорогая Вера, Я слышу—что-то дают писателям с Пушкинского вечера1, или—бу дут давать—(а писатели, как шакалы, бродят вокруг и нюхают...) Я нынче написала Зеелеру и ему же подала прошение, но, м. б .— вернее—еще кого-нибудь попросить? Мне до зарезу нужны деньги—платить за Мура в школу (2 месяца, итого 160 фр<анков>+неизбежные «fournitures»,—в общем 200 ф р а н ков». — Почему он не в коммунальной?—П. ч. мой отец на свой счет посылал студентов за границу, и за стольких гимназистов платил и, умирая, оставил из своих кровных денег 20.000 руб<лей> на школу в его родном селе Талицах Шуйского уезда—и я вправе учить Мура в хорошей (хотя бы тем, что в классе не 40 человек, а 15!) школе. Т. е.—вправе м него платить из своего кармана, а, когда пуст—просить. Только всего этого, милая Вера, «дамам» не говорите, просто напом ните, чтобы меня, при дележе, не забыли, а внушите, чтобы дали возможно больше. (фр.). «Поставки» Марина Цветаева. ПИСЬМА 288 В очередных «Современных) 3<аписках>» будут только мои стихи2, а это—франков сорок, да и т о —когда?? Простите за просьбу, целую, спасибо за Мура, который в восторге от того мальчика, говорит:—умный и хорошо дерется. МЦ. Черкните, есть ли надежда на получку, чтобы мне знать, можно ли мне обнадежить директора. Расскажу, при встрече, очень смешную вещь про Мура в школе. — Когда увидимся? 37 Vanves (Seine) 33, Rue Jean Baptiste Potin 2-го июня 1935 г., воскресенье Дорогая Вера, Я не так просто смотрю на Вас—и на себя, чтобы подумать, что Вы меня просто—забыли. Не увидься мы с Вами ни разу за все Ваше пребывание—я бы этого не подумала. О Вас говорят, что Вы-равнодушная. И этого не думаю. Вы—отрешенная. От всего, что—Вы («я»). Все для Вас важней и сроч ней собственной души и ее самых насущных требований. А так как я — все-таки—отношусь к Вашей собственной душе, то и мною Вы легко поступитесь—для первого встречного, Вам ненужного—гостя или дела. Если бы я Вам была менее родная— простите за гиперболизм, но он уясняет: если бы я для Вас была менее—Вы, Вы бы со мной больше считались—в жизни дней,—и совсем уже гипербола:— и считали бы себя в большем праве на ту радость, которой—все-таки—являюсь для Вас я. Вера, хотите совсем грубо?—Ведь от меня—дому—никакого проку, а живете Вы—для дома. Я —не общая радость, а Ваша. А какое Вам дело до себя самой?? Вы меня «забываете» в порядке— себя. И, конечно, Вера, никогда бы не променяла этой тайной полноты власти на явное предпочтение и процветание. Я —тайну—люблю от родясь, храню—отродясь. Корни нашей с вами— странной— дружбы—в глубокой земле времен. — Знаю еще, что могла бы любить Вас в тысячу раз больше, чем люблю, но—слава Богу! —я сразу остановилась, с первого, нет— до первого шагу не дала себе ходу, не отъехав— решила: приехала. Вы—может быть—мой первый разумный поступок за жизнь. А пошло бы по-другому (та же я и та же Вы), т. е. разреши я себе хотя бы укол—тоски: — Боже, какая это была бы мука! (для меня: не для Вас). Я бы жила от встречи до встречи, от письма до письма: встречи бы —откладыва лись, письма—не приходили, или приходили—не те (всегда—не те, ибо те пишешь только ты сам!). —Вера! я Бога благодарю за то, что люблю Вас в тысячу раз меньше, чем—знаю—могла бы. Теперь—дела. Вера, скажите: тьфу, тьфу не сглазить! (Трижды—в левую сторону.) Едем с Муром в Фавьер. Мансардное помещение—600 фр<анков> ьсе лето, внесла уже половину. Можно стирать и готовить. Есть В. Н. Буниной 289 часть сада, а в общем—4 мин<уты> от моря. У Людмилы Сергеевны Врангель1 , оказывается-рожденной Елпатьевской, т. е. моей трою родной сестры, ибо мои отец с С. Я. Елпатьевским— двоюродные братья: жили через поле. Знаете ли Вы ее—и какая? Мне очень понравилась ее мать2, и —на свое удивление—я ей, кажется, тоже, ибо она во вторую встречу меня первая поцеловала, почуяв во мне современницу, как все старики и старухи свыше 70-ти лет. Теперь все дело—в train de vacances (28-го июня) 1) достать билеты 2) оплатить. 430 фр<анков>—2 билета— в оба конца. Билетных денег у меня нет. Просила у Руднева аванс— не дал ни копейки. Хочу устроить к 15-му—20-му вечер, без предварительной продажи3. Буду читать своего «ЧЕРТА», которого конечно не возьмут Современные) Записки4. Эпи граф: «Связался черт с младенцем». (До-семилетнее.) Бальмонт—сидит. Не сумасшествие, а начало белой горячки5. В Epinay, в санатории Д<окто)ра Азербайджана6, со скидкой. Чудный парк, гуляет до 2 ч. ночи. Влюбился в юную surveillante и предложил ей совместно броситься в Сену. «Отказалась. Тогда я предложил ей ее сбросить, а потом—спасти, ибо—не правда ли, дорогая?—я легко про плываю два километра? Отказалась тоже—и весь день пряталась—везде искал—чуть с ума не сошел. Дорогая! Я безумно люблю (следует имя)— как никогда еще не любил. Пришли мне 12 пузырьков духов— échantillons —фиалку, сирень, лаванду, гвоздику, а главное—розу и еще гелиотроп, что найдешь— для всех surveillantes, чтобы не завидовали. Я Жанне подарил весь свой одеколон и всю свою мазь для рук—у нее ручки—в трещинах! А ручка еще меньше, чем у (имярек,—женское). Дорогая! Пришли мне побольше папирос,— сумасшедшие выкурили весь мои запас»... Кончается письмо диалогом: — Bonsoir, mon premier, mon dernier, mon unique amour! — Bonsoir, mon chéri! Отрывок—почти дословный, с разницей—словаря: Бальмонт, н ап р и мер), не напишет «запас». Читала на улице, из рук Елены7. Елену^ пока, к нему не пускают, она убивается. Во вторник переезжает в Ëpinay. Вера! Бальмонт безумно счастлив. Двенадцать девушек, которым всем вместе только 240 лет, т. е. столько же, сколько Бальмонту в его обычном окружении. Елены, тети Нюши и какой-то полу-датчанки-полу-швейцаркиполу-писательницы. Мечтает по выздоровлении остаться там садовником. Наследство Оли? Была у юрисконсульта, по вызову. Долго убеждала его, что я НЕ внучка. Нарисовала нашу цветаевско-мейновско-иловайскую семейную хронику. Тогда он ПЕРЕСТАЛ ПОНИМАТЬ.—Как же Вы пришли?! —(Я):?—Т. е., неужели Вы только из дружеских чувств обеспокоили себя ответом на мой запрос и приездом, да еще с мальчиком? Началубеждать меня попросить что-нибудь у Оли—в случае... Я :—«Сеньор! Я бедна, но душой не торгую...» Отправление на каникулы (фр.). Смотрительница (фр.). Образцы (фр.). —Добрый вечер, моя первая, моя последняя, моя единственная любовь! —Добрый вечер, мой дорогой! (фр.) 10 162 Зак. 310 Марина Цветаева. ПИСЬМА ...ее мать 2 —Елпатьевская (урожденная Соколовская) Людмила Ивановна (1857—1937). 3 Вечер Цветаевой с чтением «Черта» состоялся 20 июня 1935 г. (184, Boulevard Saint-Germain). 4 См. комментарий 12 к письму 27. 5 К. Д. Бальмонт, в последние годы жизни страдавший психическим заболе ванием, был помещен в санаторий недалеко от Парижа. Д-р Азербейджан 6 —возможно, описка Цветаевой. В НП (С. 525) Г. П. Струве высказал предположение, что речь могла идти о докторе Агаджаняне Гачике Сергеевиче (1893—1970), враче, общественном деятеле. Однако еще в 1920-е годы Г. С. Агаджанян перебрался в США. (Новое русское слово. 1970. 31 мая.) По-видимому, речь идет о Агаджаняне Карпе Сергеевиче (1876—1955), невропа тологе, видном деятеле Общества русских врачей имени Мечникова во Франции. ( К о в а л е в с к и й П. Е. Зарубежная Россия. Париж, 1971. С. 143, 307.) 7 Е. К. Цветковская. Описка Цветаевой. А. И. Цветаев умер в 1933 г. 9 Штейн Шарлотта фон (урожденная Шард; 1742—1827)—возлюбленная Гё те. См. Briefe an Frau von Stein. Hrsg. von A. Scholl (Frankfurt am Main, Rütten und Loening, 1885. Изд. доп. и перераб.). Имеется в виду книга Carré J. М. «Vie de Goethe» (Paris, Nouv. Revue Franç., 1927). Построена на высказываниях современников Гёте. 1 1 Мать Гёте (урожденная Текстор) Катарина-Элизабет (1731 —1808). 1 2 Волошина Елена Оттобальдовна. 1 3 Речь идет о вечере Цветаевой 11 апреля 1935 г., посвященном Н. П. Грон скому. См. комментарий 2 к письму 83 к А. А. Тесковой (т. 6). 1 4 Имеется в виду книга для записей (тетрадь). Врангель 1 5 А .— см. комментарий 5 к письму 84 к А. А. Тесковой (т. 6). Я 38 1 См. комментарий 3 к предыдущему письму. 2 См. комментарий 10 к письму 11. 39 1 Письмо написано на открытке с видом пляжа около Фавьера. 2 Подробно о Фавьере и его русских обитателях см. главу «Ла-Фавьер» в кн.: В р а н г е л ь Л. Воспоминания и стародавние времена. Вашингтон, 1964. 40 1 Рядом с этим абзацем в письме небольшой чертеж, иллюстрирующий расположение двух комнат, и надпись: «окно», «выемка: Двери нет», «дверь с воли, т. е. с внешней лестницы». 2 Журнал «Воля России» прекратил свое существование в 1932 г. Перекоп Поэма о Царской Семье— Le Gars—см. 3 , см. т. 3. письмо 52 к А. А. Тесковой (т. 6), письма 70—72 к С. Н. Андрониковой-Гальперн и письма к Р. Н. Ломоносовой. Шуман 4 Роберт (1810—1856)—немецкий композитор. В последние годы жизни страдал психическими расстройствами и слуховыми галлюцинациями. Его Шуман жена, (урожденная Вик) Клара (1819—1896)— немецкая пианистка, компо зитор, педагог. 5 То есть о последних годах жизни Наполеона на о. св. Елены. В. Н. Буниной 311 42 1 Ходасевич Ольга Борисовна—см. письмо к В. Ф. и О. Б. Ходасевичам. 43 1 В октябре 1936 г. И. А. Бунин ездил в Прагу с выступлениями. По дороге, в немецком городе Ландау, он подвергся унизительному таможенному досмотру. 3 Заключительная строфа стихотворения М. Цветаевой «Германии» («Ты миру отдана на травлю...»). См. т. 1. 3 Материал о злоключениях И. А. Бунина в Германии был напечатан в «Пос ледних новостях» 1 ноября 1936 г. 4 Зайцева Вера Алексеевна—см. письмо к Б. К. и В. А. Зайцевым. 5 Цветаева ошибочно приписывает строки И. А. Бунину. Это цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Она сидела на полу...». 44 1 «Мой Пушкин» был опубликован в № 64 «Современных записок», выше дшем осенью 1937 г. 2 Цветаева часто обращалась к Б. К. Зайцеву с подобными просьбами. См. письма к нему. Что касается «новогоднего писательского вечера» (традиционно — 13 января), то Цветаева сомневалась, пойдет ли она на него. «Я на писательском балу—или по-пушкинскому: бале—навряд ли буду, мне не с кем идти и боюсь тоски присутственных мест»,— писала она 5 января 1937 г. В. Н. Буниной (Русский альманах. Париж, 1981. Вклейка 1. Воспроизведена 1-я страница письма. Собр. Р. Герра). Однако, как следует из письма 45, Цветаева, по-видимому, на вечере присутствовала. См. также письмо к Б. К. и В. А. Зайцевым. 45 1 См. комментарий 2 к предыдущему письму. 46 ' Струве—см. комментарий 3 к письму 31. Токио—зал Русского музыкального общества за границей (26, avenue de Tokyo, ныне—Русская консерватория им. С. Рахманинова, 26, avenue de New York), в котором предполагалось провести пушкинский вечер Цветаевой 2 марта. 3 Перевод пушкинских «Бесов» на французский, сделанный Цветаевой, был опубликован в однодневной газете «Пушкин» (издание Комитета по устройству Дня Русской культуры во Франции). 47 1 Через два дня Цветаева отказалась от этого зала (см. следующее письмо). 2 Первое объявление о вечере в «Последних новостях», как и ожидалось, появилось в ближайший четверг, 11 февраля. 312 Марина Цветаева. ПИСЬМА 48 1 «Nouvelles littéraires»—парижская еженедельная газета. В номере от б фев раля была широко представлена тема пушкинского юбилея. Реплика Цветаевой, по-видимому, относится к качеству стихотворных переводов, выполненных Робе ром Бразильяком и Наталией Гуттнер. (ЯЯ. С. 526—527.) 49 1 Датируется по содержанию письма, в котором Цветаева пишет о переносе своего вечера из зала «Токио» в зал «Musée social» на улице Ласказ, 5. Объявление с указанием нового места вечера было напечатано в «Последних новостях» 18 февраля. В программе вечера—проза «Мой Пушкин», «Стихи к Пушкину» и французские переводы лирики. 50 1 Описка Цветаевой. Из содержания письма следует, что оно написано 11 марта, а не 11 февраля. 2 Дата смерти Е. И. Замятина—10 марта 1937 г. 3 А. Ф. Даманская, автор заметки «Сын памятника Пушкина. На вечере Марины Цветаевой о великом поэте», писала: <...> Вчера Марина Цветаева читала перед густо наполненным залом о Пуш кине. Казалось бы, что еще можно нового добавить о Пушкине после всего, что сказано о нем? И, удастся ли, думалось друзьям талантливой поэтессы, захватить внимание слушателей в эти дни, когда только что отшумел длинный ряд пушкин ских празднеств. Но за какую бы тему ни бралась Марина Цветаева, о чем, о ком бы она ни рассказывала,—человек, вещь, пейзаж, книга, в ее творческой лаборато рии получают новое, как будто неожиданное освещение, и воспринимающееся, как самое верное, и незаменимое уже никаким иным. <...> Пушкин хрестоматий, потом Пушкин благоговейно хранимых под подушкою книг, и, наконец,— но через какой долгий срок, и длинный путь приобщения «свой» Пушкин—«мой Пушкин»,—перед которым, преклоняясь, едва ли не талантливейший из совре менных русских поэтов, слагает великолепный нетленный венок: переведенные Мариной Цветаевой на французский язык стихи, переведенные бесподобно, и с та кой тождественностью подлиннику, с такой чуткой передачей ритма, дыхания, аромата пушкинского стиха, что каждое стихотворение покрывалось восторжен ным и благодатным шепотом и словами благодарности... Та часть чтения, в которой Цветаева рассказывала, как завороженная впер вые прочитанной поэмой «Цыгане»—она спешит в людскую приобщить к своей радости няньку, ее гостя, горничную, и как о детский восторг разбивается скепсис ее слушателей—особо пленила слушателей свежестью и нежной теплотой юмора. «Мой Пушкин» М. Цветаевой появится скоро в печати, но чтобы оценить всю значительность, всю прелесть этого произведения,—надо слышать его в чтении автора, и тогда лишь вполне уясняется и само название, тогда лишь вполне оправдана законность этого присвоения поэта поэтом: «Мой Пушкин»... (Сегод ня. Рига. 1937. 6 марта). 4 Отзыв в «Иллюстрированной России» появился 13 марта 1937 г. Свои восторженные впечатления от пушкинского вечера Цветаевой описал Александр Александрович Гефтер (1885—1956), писатель и журналист. 5 Драма «Эгмонт» Гёте. А. С. Эфрон в марте 1937 г. уехала нз Франции в Россию. P. H. Ломоносовой 313 Р. Н. Л О М О Н О С О В О Й 1 Meudon ( S et O .) . 2, Avenue Jeanne d ’Arc 20-го апреля Î928 г. Милая Раиса Николаевна, Экспресс пришел без меня, я на три дня уезжала загород, за чужой загород, потому что Медон, в котором я живу, тоже загород. Только потому не отозвалась тотчас же. Сердечное спасибо за Бориса Леонидовича и за себя. Способ пересылки, как видите, очень хорош, но мне очень совестно утруждать Вас. Два года назад, даже меньше, я была в Лондоне, у меня там был вечер стихов, могли бы встретиться. Но может быть—Вас там не было?1 (Стихи с предварительным докладом Кн<язя> Святополка-Мирского, из которого я поняла только собственное имя, да и то в английской звуковой транскрипции!) Еще раз сердечное спасибо. Марина Цветаева — Да, Пастернак мой большой друг и в жизни и в работе. И —что самое лучшее—никогда не знаешь, кто в нем больше: поэт или человек? Оба больше,! Редчайший случай с людьми творчества, хотя, по-моему,—законный. Таков был и Гёте—и Пушкин—и, из наших дней, Блок. А Ломоносова забываю, Вашего однофамильца, а может быть—предка?2 2 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 29-го мая 1928 г . Дорогая Раиса Владимировна1, Простите великодушно: замоталась с вечером, имеющим быть 17-го июня. Нужно ловить людей, устраивать и развозить билеты, всего этого я не умею, а без вечера мне не уехать2. Париж раскаленный, 49° на солнце, 34° в тени. Люблю жару, но реч ную и морскую. Сущность камня—холод, в пышущем камне нарушена его природа. Непосредственно после Вашего письма написала Борису3—все пись мо было о Вас, как жалко, что получил его он, а не Вы! А перед Вами я осталась невежей. Знаю. Пишу между двумя поез дами, т. е. билетными поездками. Моя сущность—(одиночество) сам но себе. Во мне, предлагающей билеты, нарушена моя природа. В рукописи зачеркнуто. 314 Марина Цветаева. ПИСЬМА Простите за несвязность речи и безобразный почерк. Все хотелось написать Вам по-настоящему—хотя бы про поэтов и соловьев. Не выш ло. Вышло—невежа. Не сердитесь! Сама сержусь. Сердечный привет н благодарность М. Цветаева P. S. Мой поезд конечно ушел. 3 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 12-го сентября 1929 г . Дорогая Г<оспо>жа Ломоносова (а отчество Ваше позорно забы ла,—в говоре оно слито, а так, в отвлечения, отпадает—по крайней мере у меня. И м я—помню.) Как жаль, что Вы не попали в Париж н какой стыд, что только сейчас, полгода по несвершении, от меня это слышите1. Дело не в «собирании» написать, а в лютости жизни. Встаю в 7 ч., ложусь в 2 ч., а то и в 3 ч.— что в промежутке?—быт: стирка, готовка, прогулка с мальчиком (обожаю мальчика, обожаю гулять, но писать гуляя не могу), посуда, посуда, посуда, штопка, штопка, штопка,—а еще кройка нового, а я так бездарна! Часто за весь день—ни получасу на себя (писанье), ибо не забудьте людей: гостей— или в тебе нуждающихся. Нас четверо в семье: муж, за которого я вышла замуж, когда ему было 18 лет, а мне не было 17-ти2, —Сергей Яковлевич Эфрон, бывший доброволец (с Октябрьской Москвы до Галлиполи—всё, сплошь в строю, кроме лазаретов (три раненья)—потом пражский студент, ученик Кондакова (о котором Вы наверное слышали—иконопись, архе ология, архаика, —80-летнее светилоJ 3—ныне один из самых деятель ных—не хочу сказать вождей, не потому что не вождь, а потому что вождь—не то, просто—отбросив «один из»—с е р д ц е Евразийства4. Газета «Евразия», единственная в эмиграции (да и в России)—его замы сел, его детище, его г<е>орб, его радость5. Чем-то, многим чем, а глав ное: совестью, ответственностью, глубокой серьезностью сущности, по хож на Бориса, но—мужественнее. Борис, как бы сказать, женское явление той же сути. Это о муже. Затем дочь—Аля (Ариадна), дитя моего детства, скоро 16 лет6, чудная девочка, не Wunder-Kind, a wunderbares Kind, проделавшая со мной всю Советскую (1917 г.—1922 г.) эпопею. У меня есть ее 5-летние (собственноручные) записи, рисунки и стихи того времени (6-летние стихи в моей книжке «Психея»,—«Стихи дочери», которые многие считают за мои, хотя совсем не похожи)7. Сейчас выше меня, красивая, тип скорее германский—из KinderWalhalla8.—Два дара: слово и карандаш (пока не кисть), училась этой зимой (в первый раз в жизни) у Натальи Гончаровой9, т. е. та ей давала быть.—И похожа на меня и не-похожа. Похожа страстью к слову, жизнью в нем (о, не влияние! рождение), непохожа—гармоничностью, даже идилличностью всего существа (о, не от возраста! помню свои В рукописи зачеркнуто. Не чудо-ребенок, а чудесный ребенок (нем.). ♦♦♦ Детская Вальхалла (нем.). P. H. Ломоносовой 315 шестнада ь). Наконец—Мур (Георгий)—«маленький великан», «Мус солини», «философ», «Зигфрид», «le petit phénomène», «Napoléon à Ste Hélène», «mon doux Jésus de petit Roi de Rome»10—все это отзывы встречных и поперечных—русских и французов—а по мне просто Мур, которому таким и быть должно. 4 1/2 года, рост 8-летнего, вес 33 кило (я-52), вещи покупаю на 12-летнего (№! француза)—серьезность в бесе де, необычайная живость в движениях, любовь 1) к зверям (все добрые, если накормить) 2) к машинам (увы, увы! ненавижу) 3) к домашним. Родился 1-го февраля 1925 г., з поддень, в воскресенье. Sonntagskind. Я еще в Москве, в 1920 г. о нем писала: Все женщины тебе целуют руки И забывают сыновей. Весь—как струна! Славянской скуки Ни тени—в красоте твоей!11 Буйно и крупно-кудряв, белокур, синеглаз. Этого-то Мура я и прогули ваю—с февраля 1925 г. по нынешний день. Он не должен страдать от юго, что я пишу стихи,—пусть лучше стихи страдают! (как оно и есть). О себе не успела. Вкратце. Написала большую поэму Перекоп, кото рую никто не хочет по тем же причинам, по которым Вас красные считают белой, а белые—красной. Так и лежит. А я пишу другую, имя которой пока не сообщаю . Эпиграф к Перекопу: Dunkle Zypressen! — Die Welt ist gar zu lustig.—Es wird dock allés vergessen13. (Приписки на полях:} Сообщите отчество, которое я раз 10 сряду протвержу вместе с име нем, тогда сольется. Как Ваш сын?14 О Борисе ничего не знаю давно. Читала его «По весть» в Современном) Мире15.—Чудно.— Написала зимой большую работу о Н. Гончаровой (живописание). Идет в «Воле России»16. У меня есть большой друг в Нью-Йорке: Людмила Евгеньевна Чирикова17, дочь писателя—не в этом дело—и художница—не в этом дело,—только как приметы. Красивая, умная, обаятельная, добрая, мужественная и —по-моему—зря замужем. Начало девическое и му жественное. Узнайте у кого-нибудь ее адрес и при случае познакомьтесь. ее полюбите. Ей тоже очень трудно жить, хотя внешне хорошо Вы устроена. Любовь к ребенку и к ремеслу: двойное благословение Адама и Евы. —Целую Вас. Не сердитесь? Не сердитесь. Вы меня тоже любили. МЦ . 4 Meudon (S. et О.) Л Avenue Jeanne d 1 Arc 27-го сентября 1929 г. Дорогая Г<оспо)жа Ломоносова! Это письмо Вы получите раньше первого, отправленного недели две назад. «Маленький феномен», «Наполеон на Св. Елене», «Мой нежный Иисус маленький римский король» (фр.). Воскресное дитя (нем.). «Темные кипарисы!—Мир слишком весел. —Все будет забыто» (нем.). Марина Цветаева. 316 ПИСЬМА Направляю к Вам Елизавету Алексеевну Хенкину1, моего большого друга, которая ныне покидает Медон ка Нью-Йорк, Она Вам обо мне расскажет,—знает моего мужа, детей, жизнь, меня.—Живая связь. Уве рена, что эта встреча к общей радости. Обнимаю Вас Марана Цветаева 5 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 1-го февраля 1930 г. Дорогая Раиса Николаевна! Вы живете в стране, которой я всегда боялась: два страха: по горизонтали—отстояния от всех других, водной горизонтали, и по вертикали—ее этажей. Письмо будет идти вечно через океан и —вторая вечность—на сто-сороковой— или сороковой—этаж. Письмо не дойдет, или— дойдет уже состарившимся. Не моим. Отсюда—всё, то есть: мое безобразное молчание на Ваше чудное, громкое как голос, письмо, и подарок. Есть у меня друг в Харбине1, Думаю о нем всегда, не пишу никогда. Чувство, что из такой, верней на такой дали всё само-собой слышно, видно, ведомо— как на том свете—что писать потому невозможно, что— не нужно. На такие дали— только стихи. Или сны. Вы не так видите, ибо там живете и там для Вас «здесь», но если бы Вы хоть час провели со мной, на воле, наедине, то Вы бы меня сразу поняли, ибо из таких чувствований, страхов, поступков—вся я. К тому же—я в Америке никогда не буду, знаю это,— не говоря уж о визах («визы»—вздор!)—чем устойчивее, благоустроеннее, благонадежнее па роходы— тем они мне страшней. Моя уверенность, т. е. уверенность моего страха (ВОДЫ), вызвала бы крушение—или как это на море называется. Из-за одного неверующего (обратно Содому!) весь корабль погибнет2. Континентальнее человека не знаю. Реку люблю: тот же континент. На море— самом простом, почти семейном («plage de famille», как в путеводителях)—томлюсь, не знаю, что делать. Уже два раза во Франции ездила по летам га море, и каждый раз, к вечеру первого же дня: не то! нет—то, то самое, т. е. первое детское море Генуи после: «Прощай, свободная стихия!» Пушкина3: разочарование. После первого раза—привычное. Сколько раз пыталась полюбить! Как любовь. Все мои обожают: Мур за песок, Аля за свободу (от хозяйства и, может быть,—немножко от меня), Сережа (муж, так же странно звучит как звучало бы о Борисе, чужое слово, но называю, чтобы не вышло путаницы) за всю свою раннюю юность: Крым, Кавказ и — другой Крым, 1919 г.— 20 г. Я одна, как белый волк,— хотя бурый от загара— не знаю что делать на этом, с этим, в этом (песке, песком, песке). Лежать не могу, купаться— замерзаю. Люблю плоскую воду и гористую землю, не обратно. На ездящих в Америку—на столько-то, т. е. определенный, или назначенный срок—и из нее возвращающихся смотрю как на чудесные чудовища, существа с Марса или далее. Семейный пляж (фр.). P. H. Ломоносовой 317 Недавно (для Америка недавно—с полгода назад) туда уехала моя большая приятельница, Елизавета Алексеевна Хенкина, жена певца,— м. 6. слышали? С хорошим большим мальчиком4. (Приснилось или нет, что Вы мне о ней писали? Будто она писала—Вам!)5 Есть у меня в Америке еще одна приятельница, дочка писателя Чирикова, Людмила (в замужестве Шнитникова), художница, красивая, даровитая, очарова тельная. В Нью-Йорке. (Для меня, как для всех необразованных людей, Америка—если не ковбов— так Нью-Йорк.) Как грустно Вы пишете о сыне: «Совсем большой. Скоро женит ся—уйдет». Моему нынче—как раз 5 лет. Думаю об этом с его, а м. б. с до—его рожденья. Его жену конечно буду ненавидеть. Потому что она не я. (Не обратно.) Мне уже сейчас грустно, что ему пять лет, а не четыре. Мур, удивленно: «Мама! Да ведь я такой же! Я я» не изменился!»—«В том-то и... Всё будешь такой же, и вдруг—20 лет. Прощай, Мур!»—«Мама! Я никогда не женюсь, потому что жена—глупость. Вы же знаете, что я женюсь на тракторе». (№! Утешил!) На Ваш подарок он получил—на Рождество: башмаки, штаны, бар хатную куртку, Ноев ковчег (на колесах, со зверями), все постельное белье, и —ныне—чудный «дом на колесах»— «roulotte», где живут—рань ш е-цы гане, теперь— семьи рабочих. Приставная лесенка, ставни с серд цами, кухня с плитой,— все по образцу настоящего. Мур напихал туда пока своих зверей. Аля на Рождество (тот же источник) получила шубу, башмаки и за пись иа Cours du Louvre: Histoire de l’Art i Histoire de la Peinture. Учится она y Гончаровой,— ее в Америке хорошо знают, много заказов. Моск вичка как я. Я о ней в прошлом году написала целую книгу, много месяцев шедшую в эсеровском журнале «Воля России». Хотела статью, получилась книга: Наталья Гончарова—жизнь и творчество.—М. б. будет переведена на аягл<ийский> яз<ык>. (Оцените идиотизм, мне кажется—потому что Вы в Америке— что по-русски не дойдет. Мое отличие от остальных идиотов, что я свой—сознаю.) Сейчас пишу большую поэму о Царской Семье (конец). Написаны: Последнее Царское—Речная дорога до Тобольска-Тобольск воевод (Ермака, татар, Тобольск до Тобольска, когда еще звался Искер или: Сибирь, отсюда—страна Сибирь). Предстоит: Семья в Тобольске, до рога в Екатеринбург, Екатеринбург—дорога на Рудник Четырех братьев (там жгли). Громадная работа: гора. Радуюсь. Не нужна никому. Здесь не дойдет из-за «левизны» («формы»,— ка вычки из-за гнусности слов), там —туда просто не дойдет, физически, как все, и больше—меньше—чем все мои книги. «Для потомства?» Нет. Для очистки совести. И еще от сознания силы: любви и, если хотите,— дара. Из любящих только я смогу. Потому и должна. Муж болен: туберкулез легких, когда-то в ранней юности болел и вылечился. Сейчас в Савойе. Друзья сложились н устроили на два Курсы при Лувре: История искусства и живописи (фр.). 319 P. H. Ломоносовой Иногда сюда приезжают просто путешествующие англичане и амери канцы, ездят» как съездили бы в Индию, или Грецию» или в Тунис. Было два случая, когда это были знакомые Р<аисы> Н<иколаевны> с рекомен дацией от нее. Так, осенью, мы были в гостинице у некой Ms. м . Kelsey (?А/. Щ , седой, порывистой, горячо во все вникающей,—милой— да мы12. В исходе долгой беседы она спросила, не имеется ли чего в перево де из того, что она записала под мою диктовку (я назвал ей с десяток имен прозаических и трех или четырех поэтов) и нет ли статей по-англ<ийски> или по-фр<анцузски>. И тут жена назвала Вашу статью в Mercury». (№! Тут следует чистопастернаковское, в самом прямом смысле отступление, как перед врагом—перед хвалой ему Мирского13. Так же, впрочем, Борис отступает перед всяким (завершенным) делом своих рук.) «Оно (т. е. отступление, м . Ц.) послужило поводом к рас сказу о Ломоносовой, а не может быть той дряни, которая этим обсто ятельством не была бы обелена. Я уже познакомил М<арину> И<вановну> с нею. Теперь знакомы и Вы». Это отрывок из письма Бориса Святополку-Мирскому (проф<ессору> русской лит<ературы) в Лондоне, единственному в эмигр<ации> критику, ненавидимому эмиграцией, англичане любят и чтят), переслав шему письмо на прочтение мне. Источник этого письма, заряд его—Вы, нужно, чтобы творение вернулось к творцу, или еще лучше— река вспять, как Темза в часы отлива. У меня здесь явно сознание завершенного круга, все сошлось—как в песне, как в сказке. Увидят ли когда-нибудь иначе как синим или лиловым или черным чернилом на бумаге— четвертый первого, второй третьего, третий перво го, первый второго?14 МЦ . Об этом дохождении письма Борис не должен знать. Это его смути ло бы. Не я переслала, само вернулось. (Приписки на полях:У Спасибо за карточку свою и сына. Какой большой сын! Какая большая даль! Какая маленькая Вы! Как девочка в стране гигантов. Придет весна—солнце— опять буду снимать, тогда пришлю всех нас. А тот затылок (кудрявый)— моего сына, а не дочери, она совсем гладкая, как мы все,—и Мур вьется за всех. — «Мама, как по-франц<узски> генерал?»—«Général». - «Потому что у него—жена?» Обнимаю и бесконечно—благодарю, и тронута, и смущена. МЦ 6 Meudon (S. et О.) France 2, Av(enue> Jeanne d Arc 3-го апреля 1930 г. Дорогая Раиса Николаевна! Как благодарить?? Поставьте себя на мое место и оцените его—или мою-без<в>ысходность. Всю безысходность моей благодарности. Мне часто говорят, еще чаще— говорили, что у меня вместо сердца—еще раз ум,—что отнюдь не мешало— критикам например—обвинять мои стихи в бессмысленности1. Марина Цветаева. ПИСЬМА 320 Ответ мой был один: когда у меня болит, и я знаю что болит и отчего болит—болит не меньше, м. б. больше, потому что нет надежды, потому что болезнь, при всей видимости случайности, хроническая. Так с чувст вами. Хотите слово самого большого поэта—не хочется сказать со временности, не мое мерило— просто самого большого поэта, который когда-либо был и будет—Рильке (Rainer Maria Rilke). — Er war Dichter und hasste das Ungefëhre2—(можно еще и Ungefahrliche: от Gefahr, т. e. безответственное)— так и я в своих лабиринтах. Простите за такое долгое лирическое отступление, но иначе Вам меня не понять. Мне бесконечно жалко, что у меня нет на руках своих вещей—иных уже не достанешь—насколько легче было бы беседовать через океан. Ведь всякое письмо—черновик, не доведенный до беловика, отсы лая-страдаю . А времени проработать письмо-нет. Всякое письмо сопровождается угрызением моей словесной совести (совести пишущего, а м. б. и самого слова во мне). Эта своеобразная и трагическая этика была дана мне—если не взамен, то в ущерб другой. Трагическая потому что ей ни в сем мире ни в том —что награды! ответа—нет. Так например я могла бы быть первым поэтом своего времени, знаю это, ибо у меня есть всё, все данные, но—своего времени я не люблю, не признаю его своим. ...Ибо мимо родилась Времени. Вотще и всуе Ратуешь! Калиф на час: Время! Я тебя миную3. Еще—меньше, но метче: могла бы просто быть богатым и признан ным поэтом—либо там, либо здесь, даже не кривя душой, просто зарядившись другим: чужим. Попутным, не-насущным своим. (Чужого нет!) И —настолько не могу, настолько отродясь ne daigne, что никог да, ни одной минуты серьезно не задумалась: а что если бы?,—так заведомо решен во мне этот вопрос, так никогда не был, не мог быть—вопросом. И вот—пишу Перекоп (к<оторо>го никто не берет и не возьмет п. ч. для монархистов непонятен словесно, а для эсеров неприемлем внутренно)— и Конец Семьи (Семи—т. е. Царской Семьи, семеро было)4, а зав тра еще подыму на себя какую-нибудь гору. Но одно: если существует Страшный Суд Слова—я на нем буду оправдана5. «Богатым и признанным»—нет, лучше бедным и призванным. Дос тойнее. Спокойнее. Вещи за себя мстят: я никогда не любила внешнего, это у меня от матери и от отца. Презрение к вещам.—Странная игра случая. Мать умирала в 1905 г., мы с сестрой были маленькие дети, но из молодых да ранних, особенно я, старшая,—и вот страх: а вдруг, когда вырастут, «пойдут в партию» и всё отдадут на разрушение страны. Деньги кладутся с условием: неприкосновенны до 40-летия наследниц. Он был поэтом и терпеть не мог приблизительностей (нем.). Безопасное (сущ.) (нем.). См. перевод на с. 19. Марина Цветаева. ПИСЬМА 322 7 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 12-го октября 1930 г. Дорогая Раиса Николаевна, Счастлива была получить от Вас словечко, но какой ужас с мотоцик лом, самым ненавистным мне из современных способов передвижения. Каждый раз когда вижу и слышу содрогаюсь от омерзения, личная ненависть—точно по мне едет. Но, подумав о том что могло бы случиться, приходится гово рить:—счастливо, что только нога!1 Страшная вещь—взрослый сын, нужно что-то заранее в себе осилить, замкнуть, в какой-то час—ставку на другое. Иначе жизни нет. Только что все вернулись из Савойи, где жили—С<ергей> Я к о в левич) в санатории, мы остальные в деревне, над деревней, в из бе—целое лето, хотя дождливое, но чудное, без людей, с ручьем. Стипендия мужа кончилась, вернулись. Д<октор) сказал: «Pour le mo ment je le trouve mieux, mais Favenir c’est toujours lTnconnu!»—Знаю. — Тяжелый год. Газета Евразия, к<отор>ую он редактировал, кончи лась, на завод он, по болезни, не может, да и не взяли бы, по образова нию—филолог. Вся надежда на устройство моего Молодца, к<отор)ый переведен—неким поэтом Броуном2. (Alec Brown, из молодых, у него есть книги) на английский яз<ык> и мною на французский. Работала полгода, новая вещь, изнутри франц<узского> языка. Оба перевода должны пойти с иллюстрациями Натальи Гончаровой, о которой Вы наверное слышали. Иллюстраций много,— и отдельные, и заставки3. Большая книга большого формата. Но кто за это дело возьмется—неизвестно. Гончарова умеет только рисовать, как я —только писать. П ревод стихами, изнутри французского народного и старинного яз<ыкз>, каким нынче никто не пишет,—да и тогда не писали, ибо многое—чисто-мое. Если встретимся—почитаю отрывочки. Как жаль, что всего на один день! (да еще неизвестно)—а то вместе пошли бы к Гончаровой, в ее чудесную мастерскую, посмотрели бы ее работы. Она замечательный человек и художник. Я в прошлом году живописала ее жизнь, целая книга получилась,—шло в Воле России, в 6-ти нумерах4. Истоки и итоги творчества. О Борисе. Жив и здоров, летом получил отказ заграницу—писал мне прямо из секретариата, на бланке. Сильный удар: страстно хотел. Во семь безвыездных лет. Не отпускать Пастернака— идиотизм и неблагодарность. Без объяс нений. Просто: отказано. С лета писем не было—месяца три. Недавно писала ему. Да! написала этим летом ряд стихов к Маяковскому (смерть), кото рые прочту Вам при встрече, а если минуете Париж (чего очень не хочу)—пришлю. Там есть встреча (тамошняя) с Есениным. Разговор5. я «Пока что нахожу, что ему лучше, но будущее всегда неизвестно!» (фр.) P. H. Ломоносовой 323 Спешу. Плохо пишу, простите, в доме приездный развал—только что ввалились, день ушел на поиски ключей, у меня дар—замыкать безвозв ратно, как символисты некогда писали: la clef dans un puits! Мур (сын) совсем великан, тесно ему в Медоне, на все натыкается и ст неизрасходованной силы—как я —свирепеет. В Савойе блаженство вал. Про Монблан сказал:—«Хорошая гора. Только—маленькая». А в С<анта- ) Маргерите я была девочкой, один из самых счастливых дней моей жизни6, при встрече расскажу. Пусть она будет! Обнимаю Вас М. Цветаева. P. S. Имейте в виду—к нам в Медон pneu (городск<ая> воздушн<ая> почта) не ходят,—мы уже banlieue. Лучше всего известите телеграммой. 8 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 15-го ноября 1930 г. Дорогая Раиса Николаевна! Ваша помощь—чудо: мы совсем погиба ли. Налоги: octroi и квартирный, газ, электричество, долг в лавку, плата за Сережино (школа кинематографич<еской> техники) и Алино (Arts et Publicité) учение,—все это вырастало в гору и под этой горой была—я. Теперь—свобода, ощущение небывалой легкости, все как по взмаху дирижерской палочки—или моцартовской (Zauberllôte). Самые во пиющие долговые глотки—заткнуты. Чем— когда—Вам воздам?? — Так странно все сошлось: перед письмом Г<оспо>жи Крыловой1, просившей заехать—письмо от Бориса, первое после нескольких месяцев молчания. О моем французском Молодце (Gars), выписки из к<оторо>го я в конце лета посылала ему в письме. Вещью восхищен и —Боже, какая тс к а по отъезду в каждой строке, из каждой строки. ...«Как еще сказать тебе о действии твоих столбцов и всей этой новости? Прими во внимание, что тут у нас свирепейшая проза, и я ста раюсь, и мне не до преувеличений. Так вот, утрачивая чувство концов и начал в этом бесплотно-капканном времени...» и дальше: «Пишу и чувствую, что издалека ты, в особенности же мужчины (инициалы мужа и Св<ятополка>-Мирск<ого> должны меня за этот замогильный юн презирать. Что же делать? Сейчас из-под Москвы от Б<ориса> Николаевича) Б<угаева> (Андр<ея> Белого2) получено письмо как из ( ахары в Сахару». И еще: — О себе не пишу не случайно. (№! все письмо, кроме приведенных строк, о моем Молодце.) Это—не тема, пока лучше не надо. Ключ в колодце (фр.). Пригород (фр.). Городские налоги (фр.). ♦ Искусство и реклама (фр.). Волшебной флейты (нем.). \ 324 Марина Цветаева. ПИСЬМА Борис, Борис. За что ему, западнику всем строем ( —лиры!) так расплачиваться за Россию: приемную страну. Моя сестра из Москвы пишет: «П<астернак)ов видаю редко. Женя грустная и трудная»3. О себе. Летом к нам в Савойю приезжала переводчица Извольская, чудный человек, редкостный4. Я ее мало знала. Близко сошлись. Это первый, нет—единственный человек, который помог мне в осу ществлении, верней—в овеществлении Молодца: подарила мне право славную службу на франц<узском) яз<ыке>,—ОТЫСКАЛА!—и, теперь, переписывает на машинке всю вещь— длинную—105 страниц. Если что выйдет—только благодаря ей. Забыла я Вам сказать, что она рабо тает—без преувеличения—16 часов в сутки, иногда и 18. И вот, отрывая от сна—помогает мне двигать мою вещь. С моим английским «Молодцем» произошла странная вещь, а имен но: вещь переведена, а переводчик (Алек Броун, живет в Сербии)— скрылся, просто—канул—кстати с четырьмя иллюстрациями Н. Гон чаровой, которые, в бытность свою в Париже, месяцев восемь <а то и девять?) назад, захватил с собой на показ лондонским издателям. С тех пор—ничего ни Гончаровой ни мне. (Брал на неделю, хотел взять все, слава Богу, Гончарова в последнюю минуту дала только четыре.) Недавно писала Мирскому с просьбой воздействовать на странного переводчика. Писала и непосредственно последнему. Пока ответа нет. Мирский, присутствовавший при встрече, говорил, что перевод—чу десный. Огромное спасибо за адрес издателя, как только Броун ожи вет— сообщу ему. — Посылаю Вам первую главу своего французского) Молодца, чтобы Вы приблизительно могли судить об оощем тоне вещи. Кстати, журнал до сих пор—т. е. почти год прошел—не заплатил мне за нее ни копейки. А всего-то —200 фр<анков)г Дорогая Раиса Николаевна, один вопрос, может быть нескромный: не по поручению ли Б<ориса> Л<еонидовича> то, что Вы мне послали с Г<оспо)жой Крыловой? Мне это необходимо знать, чтобы каким-нибудь образом выяснить одно темное место в его письме—и как-то отозваться. Кстати, жалуется, бедный, что за последнее время, с тоски, все пишет за границу, отлично сознавая подозрительность такого пове дения. —Чем не времена Николая 1, когда не иначе выпускали за границу за 500 р<ублей> серебром (паспорт)—чтобы меньше ездили, и все письма читали? Читали ли Вы, кстати, очень любопытную книгу—Мемуары Панаевой (гражданской жены Некрасова) в советском издании Academia. Там о цензуре—как будто вырезка из нас7. С большим горем слушала от Г<оспо)жи Крыловой подробности о несчастном случае с Вашим сыном. Но, не скрою, в связи с предсто ящей (не дай Бог!) войной, о которой говорят все, шевельнулась мысль: P. H. Ломоносовой 325 «а ведь, в случае чего—не возьмут!» Изнутри собственной материнской сущности. Г<оспо)жа Крылова говорила мне о трудности Вашего выбора: либо с мужем в Америку, либо с сыном в Лондоне. Как это ужасно. В таких случаях помогает только одно: СЛУХ. (Wer ist dein nâchster?—Der Dich am notwendigsten braucht—толкование ближнего на протестантском уроке Закона Божьего в моем детстве®. Видите—не забыла, хотя с этого уже больше двадцати лет прошло.) Я в жизни всегда выбирала так. Еще раз спасибо за все. Напишите как понравились «Fiançailles»9. Я тогда совсем еще не знала французского) стихосложения, выяс нилось в порядке работы, со второй главки уже правильные стихи. А это—как хотите—ритмическая проза или неправильные стихи. Обнимаю Вас и жду весточки о всем. МЦ . Г<оспо)жа Крылова показывала мне чудные виды Кембриджа. По шлите такую стопочку Б<орису> Л<еонидовичу>—он будет счастлив: Англия его детская любовь. 9 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 29-го ноября 1930 г. Дорогая Раиса Николаевна! Пишу Вам в 6 ч. утра, в темноте, то есть при свете,— сейчас везу Мура в город, в детскую клинику, на показ врачу—жесточайший бронхит, который у него, по примеру прошлых лет, затягивается обычно до весны. Коварный неопределенный здешний климат. Вернувшись напишу Вам по-настоящему. Пока же: самое горячее— и смущенное—спасибо за присланное1. Это меня растравляет, именно от Вас я бы не хотела ничего, именно потому, что Вы так относитесь. Сейчас иду будить—и одевать—и кормить—и увозить Мура. Для него поездка на метро—счастье. Нынче же постараюсь найти ка кую-нибудь его похожую карточку из Савойи. Обнимаю Вас. До письма! МЦ. <Приписка на полях:) Как страшно по утрам воют фабричные трубы! 10 Meudon (S. et О.) 2. Avenue Jeanne dArc 4-го дек(абря} 1930 г. Дорогая Раиса Николаевна! У нас первые морозные дни» совпавшие с первыми рождественскими витринами. Нынче я целый день провела в Париже, в погоне—угадайте Кто твой ближний?— Кому ты нужнее всего (нем,). 326 Марина Цветаева, ПИСЬМА за чем?—частью центрального отопления» а именно ручки для протрясання пепла, без которой надо ежечасно печь выгребать руками, что я уже и делаю целый месяц. Ручка эта, оказывается, называется ключом (хотя ничего не открывает), а ключа этого нигде нету. Вот я и пропутешествовала из одного «Grand magasin» в другой, с тем же припевом. Но дело не в этом—походя увидела предрождественский Париж, а главное, в перерыве между 12 ч. и 2 ч., когда все завтракают, поброди ла по знаменитым «quais» с их книжными ларями. Продавцы обдували и обметали особенно ценные книги, или просто дули себе на руки от мороза. Чего только в этих ларях нет: и какая-то ржавчина, бывшая оружием, и сомнительные миниатюры, и несомненно-поддельные под писи великих людей, и несомненно-достоверный хлам, которому имени (и применения) нету! За 2 ч., которые я там прогуляла, дожидаясь открытия печных лавок, никто ничего не купил. Эти продавцы, неизбеж но—философы. Были чудные гравюры: какие-то девушки с овечками, и Дианы с ланя ми, и старый Париж— и старый Лондон. Унесла их всех мысленно с собой, даже не их, а их время— когда они были последним словом новизны и даже моды. (Тогда они были хуже.) А последнее слово парижской моды: гвозди, по которым надо пере ходить перекрестки. С 1-го января—за неповиновение—штраф. Шофёры ругаются, пешеходы ругаются, полицейские ругаются. Вспоминаю спо койные лондонские обычаи,—в Лондоне я совсем не боялась машин. Память у меня о Лондоне—была раз в жизни, 5 лет назад—самая волшебная: король, туман, студенты с факелами, река идущая вспять, мохнатые собаки в Hyde Park’e...1 Жизнь идет. Мои учатся, только Мур дома, в обычной простуде. Сдала стихи к Маяковскому, когда выйдут (в декабрьском № Воли России) вышлю. О Числах помню. Они у меня даром выпросили 3 авто графов для вклейки в 1 тысячефр<анковые> (!!!) нумера, посмотрим, дадут ли даром две книги2. Пошла на хитрость, играя на их славолюбии: дескать для отправки, с оказией, в Сов<етскую> Россию. А пойдут в Оксфорд!3 Сейчас надо бежать в аптеку за лекарством Муру, через четверть часа закрывается. Пойдите, если не были, на потрясающий фильм по роману Ремарка: «На Западном фронте без перемен». Американский. Гениальный4. Знаю, что в Лондоне уже давно идет. Обнимаю Вас, спасибо за все, скоро вышлю русского Молодца. Пишите о себе и здоровье Чуба5. МЦ. P. S. Забыла добавить, что ключ от печки все-таки нашла. Теперь буду беречь «пуще ока». Мой Броун молчит упорно: думаю, что потерял иллюстрации Гон чаровой. Набережным (фр.). P. H. Ломоносовой 327 11 Meudon (S . et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc г. S-го декабря 1930 Дорогая Раиса Николаевна! Представьте себе: мой Броун—нашелся! И, представьте себе: один его издатель прогорел, а другой обокраден своим компаньоном, после чего уединился в деревню—со всеми рукопи сями и иллюстрациями. Там его навестил Броун—который сейчас в Норфольке—и, посочувствовав, извлек у него свой перевод и гончаровские картинки. Броун утешает, что через годик-другой... И —мысль: нет ли у Юрия Владимировича знакомого издательства в Америке? Американцы, когда платят, чудесно платят (№! не всегда платят, особенно если это русские американцы). Не может быть, чтобы все американские из<дательст>ва прогорели?! В книге сто с чем-то страниц текста (стихотворного) и 16 отдельных иллюстраций, не считая заставок и концовок. Мирский (знаток) броунов ским переводом очень доволен, говорит: замечательно. Нынче своего Молодца (французского) несу к пастернаковскому дру гу, писателю Шарлю Вильдраку, пьеса которого на днях пойдет в Comédie Française1. Как будто—все козыри: Гончарова сейчас (декорации к «Petite Catherine»2 ГРЕМИТ, Вильдрак (предстоящая постановка в Comédie) ГРЕМИТ,—на таких двух выездных конях—ужели мне не выехать?? Меня французы не знают, но это ничего. У нас опять дивная погода: весна. Солнце, сквозь окна, жжет. Как иногда хочется, бросив всё (рукопись Молодца, штопку чулок, варку бараньей головы (сегодня, например!)—СТРАШНОЙ—С ЗУБА-АМИ! — С ГЛАЗА-АМИ!!!) бросив всё с утра поехать в Версаль, который от нас— рядом. Жизнь, это то место, где ничего нельзя3. Читаю сейчас жизнь Кромвеля. Человека этого ненавижу4. Просыпается Мур от дневного сна. Бегу будить. Целую МЦ. Пишите про сына. Как, должно быть, нестерпимо ему так долго лежать! — Что Вы думаете про американского Молодца? 12 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc г., ÎO-го февраля 1931 вторник Дорогая Раиса Николаевна! Большая прореха— пробел—пробоина моей жизни—отсутствие женской дружбы: женского друга. И если бы мне сейчас дали на выбор мужскую или женскую, я бы в первом (крепчайшем) сне ответила бы: женскую. Вот какой-то мой первый ответ на Ваши подснежники (точно Вы мне их подарили, да и подарили: я тот кто за тысячи верст (и только 328 Марина Цветаева ПИСЬМА на таком отстоянии) и за сотни лет души—присваиваю). Но на этот раз, после по крайней мере— десятилетней—засухи, я бы хотела дружить воочию, заживо, проще: чтобы Вы вдруг в комнату—вошли, или, что еще лучше, чтобы я из комнаты—вдруг—навстречу к Вам—вышла. Morv сказать, что жизнь свою я прожила как в Царствии Небес ном1—или по памяти—без всяких доказательств, что это—на земле, что земным теплом, живым теплом—таким коротким!—не восполь зовалась. Меня мало любили, ко мне шли с иным— за иным— с детства и по сей день. Мать мною восхищалась, любила она мою младшую сестру. (Людям в голову не приходило, что можно (нужно) меня любить!) Очевидно все это законно, во всяком случае это— мое, я, моя судь ба. Э то—о всей жизни. О данном же часе, т. е. последнем пятиле тии в Париже: не по мне город и не по мне среда. Город—смены и мены: всего на всё, среда—остатки и останки—хотя бы Российской Державы! Еще точнее: женщины: либо убитые (жены убитых, матери убитых) или просто убитые бытом, либо перекраивающиеся на француз ский—парижский лад. «Домашние» и «светские», я ни то ни другое. Нет КРУГА для ДРУГА— да еще при моей замкнутой жизни. ...Вот почему меня как-то в сердце ударили Ваши подснежники. С французским Молодцем пока ничего не вышло. Читают, восхища ются,—издать? невозможно: крах. Не умею я устраивать своих дел: крах—верю на слово и сраженная выразительностью звука (крах! точно шкаф треснул)—умолкаю. Рукопись с удовольствием пришлю: отпечата на на машинке, чистая,—но м. б. Вы не о моем (французском) переводе говорите, а о броуновском (англ<ийском>)? От Броуна вчера письмо, он сейчас в Англии—и своего (английского) Молодца не устроил. Св<ятополк-)Мирский по-моему ничего не хочет предпринять, когда-то он безумно любил мои стихи, теперь остыл совершенно—как и к самой мне: не ссорились, просто—прошло. Итак, дорогая Раиса Николаевна, буду ждать Вашего ответа: о ка ком—французск<ом> или англ<ийском>— моем или броуновском Мо лодце—речь? Если об английском напишу Броуну с просьбой прислать Вам. (Иллюстрации—одни.) Радуюсь за Вас, что Ю<рий> Владимирович) не уехал, что вы все вместе, что сыну лучше. У моего мужа тоже болезнь печени—с 18 лет: полжизни—изводящая вещь. В другом письме, расскажу Вам о детях и о всех своих делах. Нежно целую Вас, будьте все здоровы. МЦ. Посылаю стихи к Маяковскому из последнего № «Воли России». (Приписка на полях:} Завтра должна познакомиться с Пильняком2, я его писания средне люблю,—а Вы? P. H. Ломоносовой 329 13 Meudon (S . et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 13-го февр(аля> 1931 г. Дорогая Раиса Николаевна! События бросают тень вперед—не знаю кем, может быть уже Гомером—сказано1. Итак: вечер у борисиного друга, франц<узского> поэта Вильдрака. Пригласил «на Пильняка», который только что из Москвы2. Знакомим ся, подсаживается. Я: —А Борис? Здоровье? П .—Совершенно здоров. Я:—Ну, слава Богу! П .—Он сейчас у меня живет, на Ямской. Я :—С квартиры выселили? П :—Нет, с женой разошелся, с Женей. Я :—А мальчик?3 П: —Мальчик с ней. Я:—А где это— Ямская? Тверскую-Ямскую я знаю. (Пять минут топографии, речь переходит на заграницу.) Я :—Почему Борису отказали? П: —П. ч. он обращается именно туда, где отказывают. только Последние месяцы он очень хлопотал о выезде за границу Евгении (отчество забыла) и Женечки, но тут началась Зинаида Николаевна4, и Женя наотрез отказалась ехать. — С Борисом у нас вот уже (1923 г. —1931 г.)—восемь лет тайный уговор: дожить друг до друга. Но Катастрофа встречи все оттягивалась, как гроза, которая где-то за горами. Изредка— перекаты грома, и опять ничего— живешь. Поймите меня правильно: я, зная себя, наверное от своих к Борису бы не ушла, но если бы ушла—то только к нему. Вот мое отношение. Наша реальная встреча была бы прежде всего большим горем (я, моя семья—он, его семья, моя жалость, его совесть). Теперь ее вовсе не будет. Борис не с Женей, которую он встретил до меня, Борис без Жени и не со мной, с другой, которая не я —не мой Борис, просто— луч ший русский поэт. Сразу отвожу руки. Знаю, что будь я в Москве—или будь он за границей—что встреться он хоть раз— никакой 3<инаиды) Н<иколаевны> бы не было и быть не могло бы, по громадному закону родства по всему фронту: СЕСТРА МОЯ ЖИЗНЬ. Н о—я здесь, а он там, и всё письма, и вместо р у к - рукописи. Вот оно, то «Царствие Небесное» в котором я прожила жизнь. (То письмо Вам, как я это сейчас вижу, всё о Борисе: события которого я тогда не знала, но которое было.)5 Потерять—не имев. О Жене будете думать Вы, которая ее знали. Знаю только, что они были очень несчастны друг с другом. «Женя печальная и трудная», так мне писала о ней сестра, с которой у нас одни глаза. Просто— не вынесла. «Разошлись». Может быть ушла—она. В данную минуту она на все той же Волхонке с сыном. Борис на пустой квартире у Пильняка. («Ямская»). Кончил Спекторского (поэма) и ОХРАННУЮ ГРАМОТУ (проза)6.—Дай ему Бог.—Главное, чтобы жил. Марина Цветаева. ПИСЬМА 330 Живу. Последняя ставка на человека. Но остается работа и дети и пушкинское: «На свете счастья нет, но есть покой и воля»1, которую Пушкин употребил как: «свобода», я же: воля к чему-нибудь: к той же работе. Словом, советское «Герой ТРУДА»8. У меня это в крови: н отец и мать были такими же. Долг—труд—ответственность—ничего для себя—и все это врожденное, за тридевять земель от всяких революцион ных догматов, ибо—монархисты оба (отец был вхож к Царю). Не знаю, напишу ли я Борису. Слишком велика над ним власть моего слова: голоса. «ТОЛЬКО ЖИВИТЕ!»—как мне когда-то сказал один еврей9. Еще пять лет назад у меня бы душа разорвалась, но пять лет—это столько дней, и каждый из них учил—все тому же, доказывал—все то же. Так и получилось Царствие Небесное— между сковородкой и тетрадкой. О Д. П. С<вятополк->М<ирском> (правда, похоже на учрежде ние?) —«Дружить со мной нельзя, любить меня не можно»10—вот и окончилось намеренным равнодушием и насильственным забвением. Он меня в себе запер на семь замков—в свои наезды в Париж видит всех кроме меня, меня—случайно и всегда на людях. Когда-то любил (хочет ся взять в кавычки). Я ему первая показала, т. е. довела до его сознания, что Темза в часы (отлива или прилива?) течет вспять, что это у меня не поэтический оборот: РОКОТ ЦЫГАНСКИХ ТЕЛЕГ, ВСПЯТЬ УБЕГАЮЩИХ Р Е К - РОКОТ...11 (Кстати с этих стихов Борис меня и полюбил. Стихи еще 16 года, но прочел он их уже после моего, боюсь навечного. отъезда за границу, в 1922 г. Помню первое письмо— и свое первое— У. Три недели бродили с ним по Лондону, он всё хотел в музей, а я — на рынок, на мост, под мост. Выходило—учила его жизни. И заставила его разориться на три чудных голубых (одна бежевая) рубашки, которые на себя, до сих пор не простил— он мне, по дикой скаредности ной не износил. Бориса он тогда так же исступленно любил, как меня, но Борис—мужчина, и за тридевять земель—и это не прошло. А разошлись мы с ним из-за обожаемой им и ненавидимой мной мертворожденной прозы Мандельштама—«ШУМ ВРЕМЕНИ», где жи вы только предметы, где что ни живой—то вещь13. Так и кончилось. Нынче же пишу Алеку Броуну. Вот его адрес: Fressingfield nr Diss Norfolk Alec Brown14 Если— потом когда-нибудь—нужны будут иллюстрации Гончаровой вышлем их Вам. А есть ли у Вас мой Молодец? Посылаю на авось, м. б. еще что-нибудь найдется, у меня почти нет своих книг15. 331 F. H. Ломоносовой Пишу под огромный снег, недолетающий и тающий. СИЛА ЖИЗНИ. Будем учиться у подснежников. Обнимаю Вас МЦ . Перешлите, пожалуйста, милая Раиса Николаевна, прилагаемую за писку Броуну—в своем письме. 14 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 6-го марта 1931 г. Дорогая Раиса Николаевна! Столько Вам нужно рассказать и ска зать, но начну с самого тяжелого: мы совершенно погибаем. Люди, которые нам помогали пять лет подряд, неожиданно переста ли: м. б .—устали, м, б. действительно не могут1. С чешской стипендией (350 фр<анков> в мес) то же: с января (нынче март) ничего. Мы должны кругом: и в лавку, и угольщику, и всем знакомым, живем в грозе I аза и электричества и, главное, терма. Отпавшие деньги шли на квариру. Они—отпали, их нет, платить нечем. Срок 1-го апреля, потом еще 1 пять дней отсрочки. Денег нет ни на что, едим то что отпускают в долг в лавке, в город ездить нё на что, едет либо С<ергей> Я<ковлевич> либо Для, завтра не поедет никто, эти деньги на марку—последние. Пыталась с Перекопом. Три попытки—три отказа. («Числа», «Воля России», «Современные Записки». Последние, устами редактора Ру днева—последнего городского головы Москвы: «У нас поэзия, так сказать, на задворках. Вы нам что-нибудь лирическое дайте, короснькое, строк на 16» (т. е. франков на 16) ). С франц<узским> 1 Молодцем—ничего. Читала-порознь-четы рем поэтам. Восхище ние—поздравления—и никто пальцем не двинул2. Свели меня (на бли нах) с одним из редакторов Nouvelle Revue Française?3 к<отор>ый женат на моей школьной товарке Чалпановой4. Тип французского коммуниста, советофил. Слушал—слушал— и: «В стихах я ничего не смыслю, я заведую отделом статей по такому-то вопросу. Н о—при случае скажу. —Приносите, только будьте готовы к отказу. Кроме юго, денег у нас все равно нет». Весь последний месяц билась с этими двумя вещами. Безнадежно. Го — «издательский кризис», т о —«вещь, нова» (это—о франц<узском> Молодце). Перекоп же просто никому не нужен. И не скрывают. Дальше. Начинается у нас Новая литературная) газета. Приглаша ют. Что угодно— только непременно в 1 № . Пишу статью о новой русской детской литер<атуре>. Сравниваю с дошкольными книжками моего детства—и с местным производством. Всё на цитатах. О реализме и фантастике. О фантастике почвенной (народной) и фантастике-ахинее: тамбовских эльфах. 200 строк—100 фр<анков>. Радуюсь. И —отказ. И в России-де есть плохие детские книжки (агитка). Кроме того он, >едактор, очень любил фей. 1 Провалились и эти сто. Словом—БЬЮСЬ. Бьется и С<ергей> Я<ковлевич> со своей ки нематографической) школой, бьется и Аля со своим рисованьем (на конкурсе иллюстраций—вторая,—«поздравляли») и вязаньем — 332 Марина Цветаева. ПИСЬМА 50 фр<анков> ручной дамский свитер с рисунком. Весь дом работает— и ничего. Писала ли я Вам, что у меня от общего истощения (была в клинике у хорошего проф<ессора» вылезло полброви, прописал мышьяк и массаж,—вот уже месяц как была: не растет, так и хожу с полутора. Ждать неоткуда. Через три недели терм. Удушены долгами, утром в лавку—мука. Курю, как в Советской> России, в допайковые годы (паёк мне дали одной из первых, потому что у меня от голоду умер ребенок6) курю окурковый табак—полная коробка окурков, хранила про черный день и дождалась. С<ергей> Я<ковлевич) безумно кашляет, сил нет слушать, иду в аптеку.—Есть ли у вас какой-нибудь недорогой сироп? Франков за пять?—Нет, таких вообще нет,—самый дешевый 8 фр<анков> 50 с<антимов>, вернете бутылку—50 с<антимов) обрат но.—Тогда дайте мне на 1 фр<анк> горчичной муки. Иду, плачу—не от унижения, а от кашля, который буду слышать всю ночь. И от сознания неправедности жизни. Так живу. Ныне на последние деньги марку и хлеб. Фунт. Уже съели. ( Л и в России не умела беречь—когда фунт.) И вот просьба. Ведь через 6—8 мес<яцев> С<ергей> Я<ковлевич> наверное будет зарабатывать (кинооператор). Н о—чтобы как-нибудь дотянуть—м. б. Вы бы рассказали о моем положении нескольким чело векам, чтобы каждый что-нибудь ежемесячно давал (так мне помогали те, которые отпали). Именно ежемесячно, чтобы знать. Вроде стипендии. Нам четверым на жизнь нужно тысячу франков,— если бы четыре челове ка по 250 фр<анков>! Просила еще в одном месте—тоже женщину—большого друга поэта Рильке, о котором я столько писала, но не знаю, пока молчит7. Чувство, что все места (в сердцах и в жизни)— уже заняты. На сто лбцах —наверное. Встретилась еще раз с Пильняком. Был очень добр ко мне: попросила 10 фр<анков>—дал сто. Уплатила за прежний уголь (48 фр<анков) и этим получила возможность очередного кредита. На оставшиеся 50 фр<анков> жили и ездили 4 дня. А не ездить—С<ергей> Я<ковлевич> и Аля учатся—нельзя, а каждая поездка (поезд и метро) около 5 фр<анков>. Б. Пильняк рассказывал о Борисе: счастлив один, пишет, живет в его, Пильняка, квартире— особнячок на окраине Москвы—про ту женщину знает мало (№! я не спрашивала), видел ее раз с Борисом, Борис отвел его, Пильняка, в сторону и сказал: «Обещай, что не будешь подымать на нее глаз».—«Я-то не буду, да она сама подымает!» (Это Пильняк—мне). Бедный Борис, боюсь—очередная Елена (Сестра моя Жизнь)8. Читала чудные стихи Бориса «СМЕРТЬ ПОЭТА»9—о Маяковском, совсем простые, в гостях, не успела переписать, если достану перепишу и пришлю Вам. P. H. Ломоносовой 333 В другом письме напишу Вам о замечательном вечере Игоря Северя нина, который (т. е. билет на который) мне подарили. Впервые за 9 лет эмиграции видела—поэта10. Обнимаю Вас МЦ . Дошел ли русский Молодец?11 (Приписка Р. Н . Ломоносовой;> Это письмо верните мне, пожалуйста. Р. Л .12 15 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc / 1-го 193Î г. марта Дорогая Раиса Николаевна, вчера вечером одно письмо, нынче утром другое. Всё получила, спасибо от всего сердца за себя и за своих. Вчера—двойная радость: Ваше письмо и поздно вечером возвращение С<ергея> Яковлевича) с кинематографического) экзамена—выдер жал. Готовился он исступленно, а оказалось— легче легкого. По оконча нии этой школы (Pathé) ему открыты все пути, ибо к счастью свя зи-есть. Кроме того, он сейчас за рубежом лучший знаток советского кинематографа, у нас вся литература,—присылают друзья из России. Л журнальный—статейный—навык у него есть: в Праге он затеял жур нал «Своими путями»1 (который, кстати, первый в эмиграции стал перепечатывать советскую литературу, после него—все. А сначала—как ругали! «Куплен большевиками» и т. д.), в Париже редактировал «ВЕР СТЫ»2 и затем газету Евразию, в которой постоянно писал3. Пришлю Вам № «Новой Газеты» с его статьей, выйдет 15-го4,—увидите и, если понравится, м. б. дорогая Раиса Николаевна, поможете ему как-нибудь проникнуть в английскую прессу. Тема (Советский) Кинемат<ограф» нова: из русских никто не решается, а иностранцы не могут быть так полно осведомлены из-за незнания языка и малочисленности переводов. Повторяю, у С<ергея) Я ковлевича) на руках весь материал, он меся цами ничего другого не читает. Другая статья, его принята в сербский журнал5 (но увы вознаграждение нищенское). Может писать: о теории кинематографии вообще, о теории монтажа, различных течениях в Сов<етской> Кинематографии,—о ВСЕМ ЧТО КАСАЕТСЯ СОВЕТ- < КОГО и, вообще, кинематографа. Но связей в иностранной прессе (кроме Сербии) у нас пока нет. В эту его деятельность (писательскую) я тверже верю, чем в кинооперагорство: он отродясь больной человек, сын немолодых и безумношмученных родителей (когда-нибудь расскажу трагедию их семьи)6, в 16 лет был туберкулез, (в 17 л<ет> встреча со мной, могу сказать—его (пасшая) , —болезнь печени—война— добровольчество—второй взрыв |уберкулеза (Галлиполи)—Чехия, нищета, студенчество, наконец Париж и исступленная (он исступленный работник!) работа по Евразийству и редакторству—в прошлом году новый взрыв туберкулеза. В постоян ную непрерывную его работу в к<инематогра)фе верить трудно— работа î рудная, в физически-трудных условиях. Подрабатывать сю —может. 334 Марина Цветаева. ПИСЬМА Главное же русло, по которому я его направляю—конечно писательское. Он может стать одним из лучших теоретиков. И идеи, и интерес, и навык. В Чехии он много писал чисто-литер<атурных> вещей, неко торые были напечатаны. Хорошие вещи7. Будь он в России—непремен но был бы писателем. Прозаику (и человеку его склада, сильно об щественного и идейного) нужен круг и почва: то, чего здесь нет и не может быть. Я —другое, меня всю жизнь укоряют в безыдейности, а советская критика даже в беспочвенности. Первый укор принимаю: ибо у меня взамен МИРОВОЗЗРЕНИЯ—МИРООЩУЩЕНИЕ (№! очень твердое). Беспочвенность? Если иметь в виду землю, почву, родину—на это от вечают мои книги. Если же класс, и, если хотите, даже пол— да, не принадлежу ни к какому классу, ни к какой партии, ни к какой литер<атурной> группе НИКОГДА. Помню даже афишу такую на забо рах Москвы 1920 г. ВЕЧЕР ВСЕХ ПОЭТОВ. АКМ ЕИСТЫ -ТАКИЕ- ТО, НЕО-АКМЕИСТЫ-ТАКИЕ-ТО, ИМ АЖИНИСТЫ-ТАКИЕ-ТО, ИСГЫ-ИСТЫ-ИСТЫ—и, в самом конце, под пустотой: —и — МАРИНА ЦВЕТАЕВА (вроде как—голая!) Так было так будет. Что я люблю? Жизнь. Всё. Всё—везде, м. б. всё то же одно—везде. Из-за приветствия Маяковского на страницах Евразии (два года назад) меня прогоняют из Последа <их> Новостей (Милюков: «Она приветствовала представителя власти»8, №! М<аяков)ский даже не был коммунист, его не пускали в пролетарские поэты!), из-за поэмы Перекоп (добровольчество), к<отор)ую, продержав 2 года в ящике и —вынужден ная необходимостью—я может быть, если примут, помещу в правом (где ничего в стихах не смыслят) еженедельнике «Россия и Славянство», за поэму Перекоп меня может быть прогонят из единственного) журна ла, где сотрудничаю вот уже 9 лет, с России,—из «Воли России» (левые эсеры). Но Перекоп-то они не взяли! (Bête noire Добровольчество!) и Современные) Записки, и Числа не взяли,—куда же мне с ним деваться?! Работала 7 месяцев, держала в столе 2 года, жить не на что, вещь люблю и хочу, чтобы она появилась. Из-за моего интервью (т. е. приехала сотрудница и расспрашивала, я —отвечала, пошлю) в Возрождении (правые)9, С<ергею> Яковлевичу) отказали в сотрудничестве в одном более или менее левом издании. Это было третьего дня. Раз я его жена—и т. д. Словом, дела семейные! Простите за такую подробную отпись, если скучно читать—пред ставьте себе, что это—через 100 лет—мемуары. (Я и на собственные беды так смотрю!) О Молодце. Простая русская сказка: как девушка полюбила молод ца, а молодец оказался упырем—и загубил всю семью—и ее самоё. А потом—едет барин, видит цветок—и т. д. Остов сказки—народный, я очень мало что изменила. (фр.) Пугало P. H. Ломоносовой 335 А гости (м. б. они вам показались большевиками?) простые бесы, которые приехали, чтобы нагадить. Пользуясь слабостью барина, вынуждают его везти ее («барыню»—Марусю!) в церковь, а в церкви—он, Молодец! который до последней секунды остерегает ее: Не гляди! НЕ ХОЧЕТ ГУБИТЬ. Короче: РОК, где нет виновных. Если увидимся, покажу Вам эту сказку в подлиннике, она у меня со мной10. О Борисе. Борис—влюбляется. (Всю жизнь!) И влюбляется— по-мужски. По-пушкински. В Женю он никогда влюблен не был. Был влюблен—в Елену (катастрофа)11—и в многих других (только—полег че!) нынче—в ту, эту. Катастрофа неминуема, ибо девушка глазастая. И Борис уже боится: уже проиграл. (Знаете ли Вы мою «Попытку Ревности»?12 И есть ли у Вас моя книга «После России»? Если нет—пришлю.) Пора кормить своих, оорываю. Благодарю бесконечно, страшно смущена, тронута, растравлена. Ради Бога— не шлите больше ничего, а то я буду окончательно уничтожена. Обнимаю т Дорогая Раиса Николаевна! Простите, что не поблагодарила сразу—все дни уходили на спешную правку и переписку поэмы Перекоп, о которой и будет все следующее письмо—на днях. (То есть: печатать или нет?) Большое письмо от Бориса,—и о нем напишу. В общих чертах—всё равно. Радоваться за него—рано. Я написала ему большое письмо, которое так и не отослала. Еще раз —от души спасибо. Живу в смуте—из-за дилеммы (поэмы) Перекоп. До скорого большого письма. Обнимаю Вас МЦ . Meudon (S. et О.) 2, Av^enue) Jeanne d'Arc, 22-го м(арта 1931 г.) 17 Meudon (S. et О.) 2t Avenue Jeanne d ’ Arc il-го марта 1931 г. Дорогая Раиса Николаевна! Попытка настоящего письма, хотя с го ловой, разбитой суетою бытового дня. Не взыщите, у меня как у нем цев-лучшая голова—утренняя. Во-первых—Ваша болезнь. Сердце—лютая вещь и —надежная вещь. Лютая—при малейшем перебое—земля из-под ног: состояние землетря сения, с той разницей, что оно—внутри. Надежная ибо держит больше чем обещает и может больше чем может. Я сердце (орган) люблю как можно любить человека: с восхищением и с благодарностью. Серд це-герой. А Сиротинин1 врал, т. е. не учел чудесности органа. Здесь врач знает меньше чем поэт. Марина Цветаева. ПИСЬМА 336 У меня, например, сердце— шалое. Могу— галопом—полверсгы в гору и не могу—полное обмирание, до дурноты—при первом повороте авто мобиля. На местной, очень веселой карусели, с отделяющимся постепен но сиденьем, чуть не умерла. Не могу лифта (всегда пешком). Воображе ние? Нет. Не воображают же другие! И не воображаю же в поезде. Не могу— дурнота—когда другой с высоты, о себе уже не говорю: через ж<елезно->д<орожный> мост, где в прогалы видны рельсы, прохожу сжав зубы. Могу все, что пешком, и на земле, нога на земле. И не л могу или не могу, а —сердце. От мысли о Вашей автомобильной поездке через всю Европу—физи чески —обмираю. Нет, лучше где-нибудь на море или в горах, в тишине. Со своими, без чужих. С какой-нибудь одной книгой на все лето. Такая у меня была прош лым летом—знаете ли?—Sigrid Undset—три части: Der Kranz—Die Frau— Das Kreuz2. Всего около 2000 стр<аниц> и — ни одной лишней строки. Норвежский эпос—и женский эпос. Вся страна и вся судьба. Кажется за нее именно получила нобелевск^о премию. Наверное переведена на анг лийский, я читала по-немецки, так всё лето и прожила—в Норвегии. —Кто с Вами целые дни—раз лежите? Чуб работает, Ю<рий> Владимирович) наверное тоже занят. Есть ли у Вас в Лондоне близкие друзья? Тоскливо—когда сердце! А вот вещь которая Вас обрадует и с которой может быть и следо вало начать: вчера чек на 25 долл<аров> от Вашего Тихвинского. Правда—удивительно? Факт отдачи удивителен, независимо от челове ка. Просит прислать две расписки, одну Вам, одну ему. Вашу—прила гаю3. С несказанной благодарностью. Теперь сразу смогу внести за Алину школу, и еще останется. Терм, благодаря Вам, будет завтра выплачен целиком. А теперь и с Алиной школой устроено! Не примите за сухость, но просто: слов нет. Аля получила первый приз на конкурсе иллюстрации. Теперь сама гравирует свою вещь (в первый раз). Если удастся, пришлю Вам оттиск. Результат конкурса—бесплатное обучение гравюре (в этой школе за каждый курс отдельно). Написала нынче Борису. Вспоминала, как и я хотела уйти (6 лет назад)4. Выбор был между язвой (если уйду от С<ергея» и раной (если уйду от другого). Выбрала чистое: рану. Я своим счастьем жить не могу, никогда с ним не считалась, просто на него глубоко, отродясь неспособ на. Прошу Б<ориса> только об одном—жить. А Вас, дорогая и милая и близкая и далекая, незнакомородная Раиса Николаевна—выздоравливать, то есть: верить в сердце. О своем злосчастном Перекопе в другой раз. Й об очередном боль шом огорчении—одном отъезде5. Обнимаю и бесконечно благодарю. Всё получила. ^ (Приписки на полях:} У нас после жаркой весны— ледяные ветра, но с дивной синевой, точно на океане. Скоро пришлю Вам карточку Мура, нынче снимали. И напишу Вам о нем. ♦ Вся вещь, по-немецки: Kristin, Laurinstochter (примеч. М. Цветаевой). P. H. Ломоносовой 337 18 Meudon (S. et О J 2, Avenue Jeanne d'Arc 12-го апреля, первый день Пасхи <1931} Христос Воскресе, дорогая Раиса Николаевна! Какой ужас с сыном!1 Если я до сих пор не могу опомниться—каково Вам? Слава Богу, что не дали беде ходу, вмешались и пресекли сразу. В таких случаях обыкновенно ждут утра, а когда утро приходит оказывается, что именно утра не нужно было ждать. (Почему беда ак любит ночь?) 1 Дай Вам Б ог—нынче Пасха, лучший день в году и все добрые пожелания должны сбыться!—Дай Вам Бог скорее и вернее успокоиться, для Вас дело не в Вас, мать лично неуязвима,—только через сына— дай Вог Вашему скорой и верной поправки. М. б. лучше, что так разом прорвало, а то бы с медленным процессом внутри, тянулось бы и тяну лось, теперь чувство, что внутри —чисто. (Виноват ли в происшедшем врач, оперировавший в первый раз? Его ли недосмотр, или развилось самостоятельно?) Часто-часто среди дня укол в сердце—мысль о Вас и Вашем сыне. Напишите скорей, хотя бы два слова, о дальнейшем ходе болез ни-если найдете минутку. Вчера Мур впервые был с нами у заутрени—6 лет, пора—впервые видел такую позднюю ночь, стояли на воле, церковка была переполнена, не было ветра, свечи горели ровно,—в руках и в траве,—прихожане устроили иллюминацию в стаканах из-под горчицы, очень красиво—сия ющие узоры в траве. Нынче блаженный день, весь его провели в лесу, уйдя от могущих быть визитеров. Жду весточки, обнимаю, люблю, болею. Дай Бог! МЦ. Письмо залежалось, были проводы двух друзей, —Кн<язя> С. Вол конского на Ривьеру (болен, в Париже жить запрещено) и Е. Изволь ской—в Японию2. Но все-таки посылаю, чтобы не думали, что о Вас не думала. 19 Дорогая Раиса Николаевна, Не пишу потому что боюсь тревожить, а вместе с тем так хочется шать о Вас и о сыне. Нынче очередной взнос от Тихвинского, просит выслать Вам расписку, прилагаю1. Напишите хоть словечко! Обнимаю Вас. МЦ Много есть о чем расскзать, но не решаюсь занимать собой. Вот когда Чуб поправится! Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 10-го мая 1931 г. Марина Цветаева. ПИСЬМА 338 20 Meudon (S. et О.) 2, Av(enue} Jeanne d'Arc 17-го июня 1931 г. Дорогая Раиса Николаевна! Давно не писала Вам, и Вы давно не писали. Будем надеяться: pas de nouvelles—bonnes nouvelles. Причина моего неписания: мой ежегодний вечер1 со всем предшеству ющим и последующим: сначала просьбами о размещении билетов, (потом?) благодарностями за размещенные. Вечер— душевно—был не обычайно-удачным: решила провести его одна, без других участников, так сказать— всухую, и вышло лучше чем когда-либо. (Раньше у меня играли, пели, даже танцевали, и публика, которую я же хотела развлечь, всегда укоряла.) Читала прозу—История одного посвящения, которая пойдет в Воле России2 и которую пришлю Вам—второе отделение стихи. Была в пер вый раз за все свои вечера (пять или шесть) не в черном, так как моя приятельница Извольская уезжая подарила мне распоротое девическое платье своей матери (— жены посла, рожденной баронессы Толль3, — для современников «Nini»—«le sourire de l’ambassade»—) платье 50 лет (если не 55) пролежавшее в сундуке—чудного шелка и цвета: чис то-красного. Так как цвет сам по себе был восхитителен, я решила не <красить> портить ради одного вечера, отдав в краску, и шить как есть. Оказалось, что я в нем «красавица», что цвет выбран (!) необычай но удачно и т. д .— Это мое первое собственное (т. е. шитое на меня) платье за шесть лет. Вечер дал мало, хотя народу было полный зал, но все дешевые билеты, ибо любящие—не имеют, имеющие—не любят. Кроме того многие разорились. Так что уехать на лето не придется. Но обеспечена уплата квартирного налога. Кроме того, лето пока не жаркое, и мы все-таки за городом. Хуже с квартирой. Полоумная хозяйка затеяла переделку: вроде Метаморфоз Овидия: из кухни—ванную, из ван ной—кухню, и повышает за это годовую плату за 1200 фр<анков>. Мы даем 500, если не согласится придется съезжать, т. е. все лето (съезжать надо 1-го октября) искать. Ненавижу квартирные переезды, выбивающие из рабочей колеи на недели по крайней мере. Была два раза на Колониальной выставке4, лучшее—негры, из стран— Конго, т. е. их жилища и искусство. Портит выставку множество рес торанов и граммофонов с отнюдь не колониальной музыкой, а самыми обыкновенными тенорами и баритонами. Но, если в синий день, в полдень (когда все завтракают, т. е. отсутствуют) да еще среди чудных гигантских благожелательных не гров—можно почувствовать себя действительно за тридевять земель и морей. (фр.). Отсутствие новостей—хорошие новости (фр.). Улыбка посольства В рукописи зачеркнуто. P. H. Ломоносовой 339 Пишите, дорогая Раиса Николаевна, о сыне; - надеюсь выздоровле н и и -о лете, планах и достоверностях. От Бориса давно ничего, да и я не пишу. Может быть что-нибудь знаете от Жени?5 Дорогая Раиса Николаевна, большая просьба: выходит отдельным изданием моя поэма «Крысолов», по подписке. Не найдется ли среди Ваших знакомых несколько подписчиков? Подписные бланки посылаю отдельно, а вот, пока, один на показ6. Обнимаю Вас и жду весточки. МЦ . 21 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 29-го август а} 1931 г. Дорогая Раиса Николаевна, Давно-давно Вам не писала— и Вы мне. Всё мое лето прошло в отъез дах и сборах: С<ергея> Я ковлевича) в Савойю и Али в Бретань1. Оба по приглашению и —казалось бы—просто, но нужно было доставать удешевленные проезды—и деньги на эти проезды, проезды не приходили и деньги проедались. Наконец уехал (и уже вернулся,—приглашали на две недели) С<ергей> Я<ковлевич> и теперь уехала Аля. Кроме сборов и проводов—ремонт квартиры, т. е. насильственная переделка ванной в кухню и кухни в ванную (плод лихорадочной фан тазии хозяйки), от которой мы ничего не выиграли, кроме 1) месяца безванния (старую унесли, а новую не поставили) 2) недельной уборки после ремонта (по всей квартире известка толщиной в три пальца) 3) надбавки 100 фр<анков> в месяц, т. е. 300 фр<анков> в терм, т. е. 1200 фр<анков> в г о д .-А переехать в другую квартиру не смогли, ибо нужно было бы сразу <внести) выложить эту тысячу, даже больше: сам переезд и залог значат около полутора. Пришлось согласиться на ремонт. Третье занятие этого лета: собственноручное шитье Муру шта нов,—не смеюсь, честное слово, что три пары отняли у меня около месяца, причем шила каждую свободную минуту, и в лесу и дома, и ни одной строки не написала. Ему шесть лет, на вид и вес— десять русских и 14 французских, ютового ничего найти нельзя, ибо всё на один очень узкий манекен. Портнихи отказываются, наконец нашла одну, заплатила за 2 пары 30 фр<анков> и всё пришлось распороть, ибо с первого разу треснули но шву, хотя мерили (и для этого ездили в Париж и теряли по полдня, не говоря уже о франках) четыре раза. Эти-то штаны и перекраивала и перешивала целый месяц. Мое главное горе: полнейшее отсутствие КОНСТРУКТИВИЗМА, из-за него-то (т. е. отсутствия его) и крою («конструирую») собственноручно Муру штаны. Причем Мур вовсе В рукописи зачеркнуто. 340 Марина Цветаева. ПИСЬМА не какой-нибудь феномен—просто большой и толстый мальчик» вполне пропорциональный и даже хорошо-сложенный. Портних пугает непри вычность размеров. Так прошло лето, ибо—прошло. С мая по нынешнее 29-ое августа 2 недели хорошей погоды, остальное—ливни, грозы, холода, туманы, вторая парижская зима. Летних платьев совсем не носили. Но лес—всё лес, люблю его всяким, и зелень—всё зелень, хотя и под дождем. Теперь начались грибы, это большое подспорье, помимо той несравненной радости: найти белый гриб! Берем (№! так мужики говорят: брать— грибы, ягоды) берем и ежевику. Насколько лес добрее моря, в котором только жесткие и колючие крабы! Была минутка когда я чуть-чуть не уехала к морю: да к какому: Средиземному! (не была с детства) да куда: в Монте-Карло! Уезжала одна знакомая дама, приехала с нами проститься в Медон, сидим с ней на пне, Мур роет песок.—«Подумайте, М<арина> И<вановна), до чего я одинока! Вот сейчас—еду в Монте-Карло совершенно одна. Две комна ты с тремя кроватями, кухня,—зачем мне всё это? так и будет стоять пустым. Ведь двоих могла бы пригласить,—ни одного не нашлось! Ведь даром, —только проезд! Приглашаю Г<оспо)жу такую-то— не может, Г<оспо)жу еще такую-то—с радостью бы, да уже приглашена в другое место,—так и еду одна, на шесть недель». Молчу с сжатым горлом, на губах почти срывающееся:—«А мы? Я и Мур, Мур и я, которые никуда не едем и всюду бы поехали— и тотчас! Я бы на всех готовила и Вам было бы дешевле чем в ресторане. Мур бы с утра до ночи был бы в саду или у моря, в природе он идеален, Вы бы его не слышали»— и т. д. Но она не предлагает, и я молчу. Так и уехала. Провожала ее на Лионский—морской—вожделенный! вокзал и теперь получаю письма: «Одна—не с кем молвить—и красота не радует» и т. д. Странные— люди? ...Так я всю жизнь пропускала «свое счастье». Мне еще цыганка в Москве, в грозу, помню ее руку в серебре, вцепившуюся в мою —тогда восемнадцатилетнюю—говорила: — Линий мало: мало талону— (Талан, по-народному, везение, удача, «счастье».) Я потом ее эти слова взяла в стихи: вот мой единственный ТАЛАН!2 Наши дела чернее черного. 600 фр<анков) неуплаченных налогов и через месяц терм: 1300 фр<анков> из которых у нас нет ни одного. Д. П. С<вятополк-)Мирский (критик и большой друг) все эти годы помогавший на квартиру (2/3 терма)—сразу перестал. Одна любитель ница моих стихов, грузинская княжна, ныне жена богатого коммерсанта, собиравшая для меня ежемесячно около 600 фр<анков>— тоже больше не может, т. е. и этого не может, ибо дающие отказались, дает теперь триста3. И вот все что у нас есть. Продала—еще российские— два кольца, оба с бирюзой, старинные, одно за сто, другое за полтораста, на них жили около двух недель (на еду 15 фр<анков), но кроме еды нужно ездить в город!). С<ергей> Я<ковлевич> тщетно обивает пороги всех кинематографи ческих предприятий—КРИЗИС—и французы-профессионалы сидят без P. H. Ломоносовой 341 дела. А на завод он не может, да и не возьмут» ибо только-только хватает сил на «нормальный день», устает от всего. Сейчас он совсем извелся от неизвестности, не спит ночей и т. д. Была надежда на устройство франц<узского> «Молодца» в Commer ce, самый богатый и снооистический (ÎSB! ненавижу) парижский журнал4, ведают им меценаты Бассиано (он итальянский князь, она американ ка)5— и вот, письмо: «Целиком напечатать не можем из-за объема (100 страниц), а дробить—жалко». (М. б .—им, мне—нет, но не могу же я их уговаривать!) Так и лежит мой франц<узский> Молодец. Русская большая рукопись «История одного посвящения», должен ствовавшая мне принести 750 фр<анков> (2/3 терма) тоже лежит, ибо (Воли России) не выходит и неизвестно выйдет ли. Но стихи все-таки писала и пишу. Ряд стихов к Пушкину6 и, теперь: Оду пешему ходу7 Очень жду письма, хотя бы короткого, про Вас, здоровье сына, лето, самочувствие, планы на зиму,—так давно не видела Вашего почерка! Обнимаю Вас сердечно МЦ 22 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 29-го декабря 1931 г. С Новым Годом, дорогая Раиса Николаевна! Как давно от Вас нет вестей!1 Как здоровье сына, справился ли он наконец с своей упорной болезнью? Это ведь— главное в Вашей жизни, остальном даже не хочется спрашивать. об Если откликнетесь (я даже не знаю в точности гдё Вы, пишу по инерции в Кембридж)—охотно расскажу Вам о себе, пока же сердечно желаю Вам и Вашим всего, всего лучшего в наступающем 1932 году. Целую Вас. МЦ Прилагаемая иконка—от Али2. (1888—1973)— Ломоносова (урожденная Розен) Раиса Николаевна литератор, меценатка. Жена известного русского инженера-железнодорожника, профессора (1876—1952). Юрия Владимировича Ломоносова Цветаеву с Раисой Николаевной Ломоносовой заочно познакомил Борис 5 1928 Пастернак. В письме от апреля г. он писал Ломоносовой: «Все искал способов не затруднять Вас моей просьбой, с которой сейчас и начну, так как других путей не нашел. Ради Бога, исполните ее, если это вообще возможно, во всей точности. Сообщите мне, пожалуйста, кому бы из Ваших здешних родных или друзей я мог передать сто рублей, и только в таком случае переведите такую же сумму Марине Ивановне Цветаевой по адр<есу>: М. Тsvétaïeva-Efгоп, 2 Avenue Jeanne d’Arc, Meudon (S.-et-O.) France. Она самый большой и передовой 342 Марина Цветаева. ПИСЬМА из живых наших поэтов, состоянье ее в эмиграции—фатальная и пока не поправимая случайность, она очень нуждается и из гордости это скрывает, и я ничего не писал еще ей о Вас, как и Вам пишу о ней впервые». (Минувшее, 1989, № 8. С. 209.) Ломоносова, очевидно, сразу откликнулась на просьбу Пастернака, ибо уже 20 апреля Цветаева благодарит ее за присланные деньги. Заочное знакомство длилось в общей сложности более трех с половиной лет и отразилось в двадцати двух письмах Цветаевой, сохранившихся в архиве Р. Н. Ломоносовой. Впервые—Минувшее, 1989, № 8 (публикация Ричарда Дэвиса с подробными комментариями). Письма печатаются но текстам первой публикации с частичным использованием комментариев (с любезного разрешения Р. Дэвиса). 1 1 Во время поездки Цветаевой в Лондон в марте 1926 г. Р. Н. Ломоносова находилась в Берлине. О поездке Цветаевой см. письма к П. П. Сувчинскому (т. 6). 2 Старинный дворянский род, к которому принадлежал муж Р. Н. Ломоносо вой, не имел родственных связей с М. В. Ломоносовым (1711 —1765). 2 1 О путанице с отчеством Р. Н. Ломоносовой см. следующее письмо. 2 О вечере Цветаевой 17 июня 1928 г. и приготовлениях к нему см. письмо 28 к С. И. Андрониковой-Гальперн и комментарий 1 к нему, а также письма 3 и 5 к В. Н. Буниной. 3 Б. Л. Пастернак. 3 1 Часть зимы 1929 г. Р. Н. Ломоносова провела в Италии, и по пути в США она собиралась остановиться в Париже. 2 Когда Цветаева вышла замуж за С. Я. Эфрона (27 января 1912 г.), ей шел двадцатый год, а ему девятнадцатый. 3 Н. П. Кондаков. См. письмо 19 к О. Е. Колбасиной-Черновой и коммен тарий к нему (т. 6). 4 См. комментарий 8 к письму к П. П. Сувчинскому и Л. П. Карсавину. 5 См. комментарий 2 к письму 33 к С. Н. Андроннковой-Гальперн. 6 18 сентября 1929 г. А. С. Эфрон исполнилось 17 лет. 7 Последняя часть книги Цветаевой «Психея: Романтика» (Берлин, 1923), «Психея: Стихи моей дочери»— состоит из 20 стихотворений, помеченных «Моск ва. Весна 1920 г., 7 лет». 8 Вальхалла—см. комментарий 5 к письму 3 к Рильке. 9 См. очерк «Наталья Гончарова» (т. 4) и письмо к ней. 10 Муссолини Бенито (1883—1945)—фашистский диктатор Италии. Ср. его широко известное высказывание о себе: «...Я еще ни разу не встречал человека, который бы был умнее меня!» Зигфрид (Сигурд)— герой немецких сказаний, эпоса. Его подвиги воспеты в песнях «Старшей Эдды», «Младшей Эдды», «Песне о Нибелунгах» и др. ...маленький римский король— герцог Рейхштадтский, сын Наполеона. Ему Цветаева посвятила несколько стихотворений (см. т. 1). 11 Из стихотворения «Сын» («Так, левою рукой упершись в талью...», 1920). См. т. 1. 12 Имеется в виду «Поэма о Царской Семье» (см. т. 3). См. далее письмо 5, а также письма 52 и 53 к С. Н. Андрониковой-Гальперн и комментарии к ним. 13 Часто цитируемое Цветаевой трехстишие из стихотворения Теодора Штор ма (см. т. 6 письмо 4 к Б. Л. Пастернаку, письма 28 и 35 к А. А. Тесковой, письмо к Л. О. и Р. И. Пастернакам). Т. Л. Толстой 349 письма от М. И. Ц<ветаевой> с просьбами о денежной помощи, а мы сами были в долгу у всех друзей. Каждая Чубина операция, больничные счета увеличивали долги... и наша переписка с М<ариной> И<вановной) прервалась. Она приняла невозможное за нежелание». (Минувшее, 1989, № 8. С. 273.) 2 К письму приложена открытка с Рождественской картинкой работы А. С. Эфрон: «Meudon 29 дек<абря> 1931 г. Милая Раиса Николаевна, поздрав ляю Вас и Ваших с Рождеством и Новым Годом, желаю всего, всего лучшего, а главное—здоровья сына! Очень хотим все с вами увидеться—увидеть воочию! Целую Вас. Ариадна Эфрон». ( Т а м же.) т. л. толстой 1 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 27-го мая 1928 г. Дорогая Татьяна Львовна! Мне очень стыдно, что мое первое письмо к Вам—просьба, а именно: не помогли бы Вы мне распространить билеты на мой вечер сти хов—17-го июня1. Цена билета minimum 25 ф ран ков), больше— лучше. Посылаю 5. Шестой—приложение Вам и дочке . Очень хочу побывать у Вас, боюсь помешать. Кроме того, хотелось бы видеть Вас не на людях, а более или менее одну. Возможно ли это? Если да —черкните словечко, приеду, очень хочу. Целую Вас. Еще раз—простите за просьбу. М Ц ветаева. 2 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 18-го июня 1928 г. Дорогая Татьяна Львовна, Приношу Вам сердечную благодарность за проданный билет и ми лую приписку. Как-нибудь буду у Ивонны1 и зайду поблагодарить Вас лично. книжку2 послала Вам не для чтения, а просто как знак внимания А симпатии, —на стихи нужно , знаю, что у Вас его нет. и врем я Целую Вас, привет дочери. М Ц вет аева. Толстая (по мужу Сухотина) Татьяна Львовна (1864—1950)—мемуаристка, художница, общественная деятельница. Дочь Л. Н. Толстого. С 1925 г. за гра ницей. Участвовала в работе благотворительного Толстовского фонда (организо ван в 1939 г.). Впервые—в кн.: Неизвестный Толстой в архивах России и США. Рукописи. Лисьма. Воспоминания. Наблюдения. Версии. М.: АО-Техна-2, 1994. С. 415. (Публикация Н. А. Калининой.) 350 Марина Цветаева. ПИСЬМА 1 1 О вечере 17 июня Î928 г. см. комментарий 1 к письму 28 к С. Н. Анд рониковой-Гальперн и письма 3 и 5 к В. Н. Буниной. 2 Альбертини (урожденная Сухотина) Татьяна Михайловна (р. 1905). 2 1 Ивонна—см. комментарий 7 к письму 29 к Н. П. Гронскому. 2 Вероятнее всего, Цветаева послала Т. Л. Толстой сборник своих стихов «После России», только что вышедший из печати. В. В. М А Я К О В С К О М У Meudon (5. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’ Arc 3-го декабря 1928 г. Дорогой Маяковский! Знаете чем кончилось мое приветствование Вас в «Евразии»?1 Изъя тием меня из «Последних новостей», единственной газеты, где меня печатали— да и то стихи 10—12 лет назад! (№! Последние новости!) «Если бы она приветствовала только поэта-Маяковского, но она в лице его приветствует новую Россию...» Вот Вам Милюков—вот Вам я —вот Вам Вы. Оцените взрывчатую силу Вашего имени и сообщите означенный эпизод Пастернаку и кому еще найдете нужным. Можете и огласить. До свидания! Люблю Вас. Марина Цветаева. Маяковский Владимир Владимирович (1893 —1930)— русский советский поэт. Цветаева очень высоко ценила творчество Маяковского, считала его первым русским поэгом масс. Посвятила ему стихотворение в 1921 г. и стихотворный реквием после его кончины в 1930 г. (см. т. 2), часто упоминала в письмах и статьях (см., например, статью «Эпос и лирика современной России. Владимир Маяковский и Борис Пастернак»). Всю жизнь Цветаева хранила по отношению к Маяковскому «высокую верность собрата». Об этом свидетельствует и запись, сделанная в черновике одного из ее писем 30-х годов: «Мне весь Маяковский роднее всех воспевателей старого мира. Завод или площадь Маяковского роднее феодального замка или белых колонн поэтического Бунина. И эмиграция, не при няв меня в свое лоно, права. Она, как слабое издыхающее животное, почуяла во мне врага. Ибо если сила всегда прощает слабости, то слабость силе никогда, ибо это для нее вопрос жизни или смерти». (Цит. по: С а а к я н ц А. Владимир Маяков ский и Марина Цветаева. —В мире Маяковского. Сб. статей. Кн. 2. М.: Сов. писатель, 1984. С. 193—194.) Маяковский, напротив, относился к Цветаевой недоброжелательно, резко отзывался о ее творчестве в своих выступлениях. Подробно об отношениях поэтов см. упомянутую выше статью А. Саакянц. Впервые—в кн.: К а т а н я н В. Маяковский. Литературная хроника. Изд. 3-е, доп. М.: ГИХЛ, 1956. С. 367. Печатается по копии с оригинала, воспроизведенной в кн.: «Маяковский делает выставку». М.: Книга, 1973. С. 31. 1 В это время Маяковский находился в Париже, и Цветаева опубликовала на страницах парижской газеты «Евразия» за 24 ноября 1928 г. следующее при ветствие: И С. Гончаровой 351 «Маяковскому 28-го апреля накануне моего отъезда из России, рано утром, на совершенно пустом Кузнецком я встретила Маяковского. — Ну-с, Маяковский, что же передать от Вас Европе? — Что правда—здесь. 7 ноября 1928 г., поздним вечером, выйдя из Café Voltaire, я на вопрос: — Что же скажете о России после чтения Маяковского? Не задумываясь ответила: — Что сила—там». Негативная реакция на это приветствие Цветаевой последовала не только стороны «Последних новостей». Против публикации выступил один из лидеров со евразийского движения H. Н. Алексеев, входивший в редакцию «Евразии». Под робно об этом и роли, которую сыграла публикация приветствия Маяковскому » расколе евразийцев, см.: Ш е в е л е н к о И. Д. К истории евразийского раскола 1929 ro,aa//Themes and Variations. In Honor of Lazar Fleishman (Темы и вариации. Сб статей и материалов к 50-летию Лазаря Флейшмана). Stanford, 1994. Р 3 7 6 -4 1 6 . Н. С. Г О Н Ч А Р О В О Й / Начало января 1929 г .)1 С Новым Годом, дорогая Наталья Сергеевна! Хочу, чтоб он прошел под знаком дружбы с Вами. О, не бойтесь!—это Вам—ни Вашему делу, ни Вашему времени—ничем не грозит. На первое место ставлю чужой фуд, на второе— свой, на третье—труд совместный, который и есть дружба. — Столько надо Вам сказать. — Писать о Вас начала, боюсь, будет не статья, а целая книжка... юлько—кто напечатает?.. Просьба: когда я у Вас попрошу—дайте мне час: с глазу на глаз. Хочу, среди другого, попытку эмоциональной духовной биографии; много о Вас знаю, но есть вещи, которые знаете только Вы, они и нужны. Из породы той песенки о «не вернется опять», такие факты. Написаны пока: улица, лестница, мастерская2. Еще ни Вас, ни картин. Вы в глубинах мастерской, до которых еще не дошла. Пока за Вас юворят вещи. А я говорю Вам— любопытная вещь будет. А вот два стиха о Наталье Гончаровой—той, 17-го года5, встреча Iотовилась издалека. А вот еще платок, которые носят паломники, настоящий, оттуда, по-моему —Вам в масть. Люблю Вас и целую Вас. МЦ . Гончарова Наталья Сергеевна (1881 —1962)—живописец, график, театральный художник. О знакомстве Цветаевой с Гончаровой и их взаимоотношениях см подробно очерк «Наталья Гончарова» и комментарии к нему в т. 4. Печатается впервые по копии с текста в рукописной тетради (РГАЛИ). 1 Датируется по содержанию. См. также письмо 39 к А. А. Тесковой (т. 6). 2 То есть первые главы «Уличка» и «Мастерская» очерка «Наталья Го нчарова». Описание лестницы вошло в главу «Уличка» (см. т. 4). Имеются в виду стихи «Счастие или грусть...» и «Психея» («Пунш и пол Пунш—и Пушкин...»), обращенные к той Гончаровой, Наталии Николаев ночь жене Пушкина. Стихи написаны не в 1917 г., а первое—в 1916, второе—в 1920 не, к м т- П. Марина Цветаева. ПИСЬМА 352 В. С. П О З Н Е Р У 1 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 12-го мая 1929 г. Милый Владимир Соломонович, На этот раз с просьбой о билетах—к Вам (всегда просила Вашего папу). 25-го мой вечер, вступительное слово о русской поэзии читаете Вы1 (читаете?) потом я —et tout ce qui s’en suit, в частности—отрывки из Перекопа, большой поэмы. Цена билета 25 фр<анков>, посылаю 5. Всего лучшего, позвоните по тел<ефону> Clamart 411 и вызовите Сергея Якбвлевича Эфрона и сговоритесь с ним, нам необходимо пови даться. МЦветаева. 2 Милый Владимир Соломонович, Есть слух, что Вы на днях уезжаете из города. Известите меня тотчас же, читаете ли Вы на моем вечере или нет, и можно ли наверняка на Вас рассчитывать. До вечера 10 дней, а от Вас до сих пор ни слова. Мне нужно знать. Жду Вашего ответа. Всего лучшего. МЦветаева. Meudon (S. et О.) 2, Av(enuey Jeanne d'Arc 14-го мая 1929 г. Познер Владимир Соломонович (1905—1992)— поэт, журналист, историк лите ратуры. Сын С. В. Познера. В конце 1920-х годов стал писать по-французски и в основном прозу (опубликовал книгу «Panorama de la littérature russe contemporaine», Paris, 1929). С начала 1930-х— член Французской компартии. Письмо 1 публикуется впервые, по копии с оригинала, хранящегося в РГАЛИ; письмо 2—впервые: Russian Studies. Ежеквартальник русской филологии и культуры. Спб.: «Пушкинский фонд». 1994. № 1. С. 300 —301, (Публикация В. Е. Кельнера и В. Познер.) Предоставлены для публикации Валери Познер. 1 1 О вечере 25 мая 1929 г. см. комментарий 1 к письму 45 к А. А. Тесковой (т. 6) и письмо 49 к С. Н. Андрониковой-Гальперн. В. С. Познер на вечере не выступал и, скорее всего, даже не присутствовал (см. следующее письмо). Идея пригласить В. Познера, возможно, родилась у Цветаевой после обсуждения его книги (см. выше), которое состоялось в объединении «Кочевье» 4 апреля 1929 г. Цветаева, участвовавшая в этом обсуждении, выступила против нападок Г. Газданова на книгу В. Познера (Воля России. 1929. № 4. С. 123). В письме к В. Познеру (мы располагаем лишь его фрагментом) она писала: (фр.). Все, чтобы продолжить его 353 А. И. Гучкову «Пересказ Газданова: «Познер Цветаеву сводит исключительно к технике и вменяет ей в вину книгу, к<отор>ую она выпустила в VI кл<ассе> гимназии, а писала в IV». Я подумала: «Меня не убудет». Нападали они на Вас несправедливо (есть умные нападки, за которые— только спасибо)—не с того боку, хотя я и не знаю книги. Вас очень защищали Св<ятополк->Мирский и Путерман. —Когда-нибудь, когда мне будет всё—всё равно, и я всем, я сама нападу на себя, разберу все свои вещи, укажу и докажу все свои промахи, сделки, немощи, которые— все—знаю только я одна. Дорог укор—в упор. (По копии из архива С. В. Познера.) В упомянутой книге В. С. Поз нера стихам М. Цветаевой посвящены с. 299 —302. А. И. Г У Ч К О В У Meudon ( S. et О J 2, Av(enue} Jeanne d'Arc 28-го мая 1929 г. Сердечное спасибо, дорогой Александр Иванович! Посылая Вам билеты, я вовсе не надеялась на устройство всех, и присланное Вами—подарок. Очень я жалею, что не были на вечере1, меньше из-за Перекопа (восстановимого), чем из-за любопытного сос тава зала, соединившего на час все крайности эмиграции. (Дольше часу это бы не продержалось!) А Вы не забыли моих дроздовцев?2 Думаю выехать около 15-го, кажется в окрестности Гренобля, откуда жду ответа3.—А каковы Ваши планы? В<ера> А<лександровна>4 получила новый купальный халат, и море предрешено. Еще раз горячее спасибо за участие,—каждый проданный би лет—толчок вдоль рельс! (Перевод вечеровых билетов на железно дорожные.) Сердечный привет. МЦветаева. Гучков Александр Иванович (1862 —1936)—общественный и политический дея тель, лидер партии октябристов, председатель 3-й Государственной думы (1910—1911 гг.), военный министр Временного правительства. Участвовал в фи нансировании Добровольческой армии. С 1919 г. за границей. Отец В. А. Сувчинской. впервые по копии с оригинала, хранящегося в Государственном архиве России. 1 О вечере 25 мая 1929 г. см. комментарий 1 к письму 45 к А. А. Тесковой (т. 6) и письмо 49 к С. Н. Андрониковой-Гальперн. 2 Дроздовцами называли военнослужащих полка (позднее дивизии) Добро вольческой армии по имени своего начальника, генерал-майора Михаила Георги евича Дроздовского (1881 —1919). «Лебединой песней Дроздовцев» были послед ние бои на Перекопе ( Д у д е ц к и й Ф. Дроздовцы. — Рус. мысль. 1958. 22 ноября). Можно предположить, что один из «моих дроздовцев»— С. Я. Эфрон. 3 Выезд Цветаевой на летний отдых в 1929 г. не состоялся. См. также письмо М ) к С. Н. Андрониковой-Гальперн. 4 В. А. Сувчинская. 12 Зах. 162 Марина Цветаева. ПИСЬМА 354 Н. В У Н Д Е Р Л И - Ф О Л Ь К А Р Т 1 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 2-го апреля 1930 г. Милостивая государыня, ушедшее от нас письмо более не принадлежит нам, если даже тот, к кому оно ушло, тоже принадлежит к ушедшим. Мои письма к Р<айнеру> М<ария> Р<ильке> принадлежат ему—кого все слушали и кому ничего не принадлежало. Мои письма к Р<айнеру> М<ария> Р<ильке> —это он сам, которого в жизни не было, который всегда свершается, который —будет. Поэтому, милостивая государыня, отдайте мои письма будущему, положите их рядом с другими, которые будут, —пусть лежат они пять коротких десятилетий1. Если через пятьдесят лет кто-нибудь о них спросит и потянется к ним —Вы предоставите их Вашим потомкам. Так лучше. Письма Рильке, его книги с надписями и его —наверное, послед нюю— Элегию2 я завещаю веймарскому Дому Рильке3 (почему не Свя тилищу—ведь любой дом был или станет благодаря ему святилищем?) с такой же просьбой: через 50 лет после моей смерти. Милая милостивая государыня (Вы не можете не быть милой или быть немилостивой, раз Вы близко знали Р<ильке> и по-прежнему близки к нему)—в 1927 году я напечатала в русских журналах новогоднее письмо (стихотворение) к Р<ильке>4 и еще одно, как бы это ска зать,—Р< ильке) был моей последней Германией, как я — его последней Россией—словом—тоже письмо о его смерти между другими двумя: смертью старой девы и смертью мальчика (так уж случилось)— длинная фраза!5 Что до стихов—я просто не знаю, кто мог бы их перевести; по-русски я считаюсь одним из двух «самых трудных» поэтов (другой—Борис Пастернак, сын художника Леонида Пастернака, дружившего когда-то с Рильке, и, по-моему,—и не только по-моему—величайший поэт русско го будущего), но другие страницы (проза, как это принято называть) вполне переводимы. Будь у меня лишь время! (Лишь время.)6 Милая и милостивая государыня, разрешите задать Вам один воп рос: что стало с переведенным Рильке «Словом о полку Игореве» (древне русский памятник), о чем не раз идет речь в его письмах? Ведь это я загадала желание, чтобы он однажды перевел Слово, а спустя три года после его смерти узнаю, что перевод выполнен уже двадцать лет тому назад7.-Т ако й вот удар в сердце.— Заглавие—«Твоя смерть» (примеч. М. Цветаевой). Н Вундерли-Фолькарт 355 Вероятно, Вам будет приятно знать, что через две недели после его ухода я получила от него подарок: греческую мифологию по-немецки —1875 года (год его рождения?)—для юношества. Он, собственно, доверил это своей русской помощнице, и книга пришла, когда он ушел8. Через несколько дней Вы получите французский—увы! плохой— пере вод моего вступления к письмам Рильке, переложенным мной на рус ский. Слово «mystère» звучит по-французски иначе, чем наша русская «тайна» или Ваше немецкое «Geheimnis» (Geheimrath и conseiller privé). Да и сам французский холодней, светлей и раскатистей. Я исправила, где могла (то есть вычеркнула). К сожалению, вся интонация искажена: чересчур учтиво. Я пишу иначе9. Марина Цветаева Ничего, ничего не знаю я о его смерти. Как ушел? Знал ли? Кто был возле него?10 Какое слово было последним? Только то, что в газетах11. И некого мне было спросить, ни одного имени я не знала—настолько я была с ним одна. Милая милостивая государыня, если только это в Ваших силах, сообщите мне все, что знаете,—наверное, Вы знаете все,—а я даже не знаю, кто Вы. Лишь одно: Вы близки к нему. 2 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc июня 1930 г. H г о Милостивая государыня, всего лишь несколько слов, чтобы Вы знали: я получила Ваше славное письмо. В ближайшие дни я еду в Савойю—там должны мы были встретиться с Р<ильке). Он спрашивал: «Когда?»1 Я сказала: «В комнатах я сидеть не желаю, а на улице зимой холодно, так что...»2 Тут он сразу же отозвал ся, и странно (весь он\)—писал о чем-то другом и внезапно, отрывисто: Только не надо ждать весны!3 Это было его последнее письмо. Я изумилась тогда: ему-то незачем шк спешить, да и ради меня незачем. Что такое?—Это было то самое. Вот. Итак, в ближайшие дни уезжаю в Савойю. И, быть может, милая милостивая государыня, Вам однажды захочется навестить меня там. деревушка, близко от Шамони. Ведь я сама не могу к Вам ) ю приехать, как бы мне ни хотелось. Я —русская, визы мне не дадут, и юму же в Швейцарии все так дорого— душе моей лучше б странс î новать в одиночку. Как это было б чудесно! Вы обрадовались бы мне (я зову Вас, но ному говорю о Вашей радости). Так Р<ильке> тоже радовался мне, Тайный советник (нем.). Тайный советник (фр.). 12 Марина Цветаева. ПИСЬМА 356 я была наверное его последней радостью как женщина н чужестранка, и к тому же еще—волжский мир. В Савойе я пробуду три месяца. У мужа больные легкие» с декабря месяца он в санатории, теперь он снял для нас крохотный летний домик неподалеку. Для нас, то есть для меня и детей: девочка шестнадцати лет и пятилетний мальчик. Мне самой—тридцать пять5. Может быть, Вам удастся совершить это небольшое путешествие, иначе мы никогда не встретимся. К сожалению, у нас лишь комнатка с кухней, но в Сен-Лоране6 наверняка можно что-нибудь снять, а стол у нас будет общий. Сен-Лоран называется это место, оно очень красивое. Не говорите: нет, скажите: да или: пожалуй. Только не говорите: нет. За три месяца многое может измениться. Вот мое вступление к письмам Рильке7. Я постаралась, как могла, его улучшить, но все равно звучит по-другому. Вся интонация не та. Совсем не-я. Вяло. Приветствую Вас всем сердцем, полным надежды. Марина Цветаева Мой адрес: Г-же Цветаевой-Эфрон Замок д’Арсин Сен-Пьер-Рюмийи Верхняя Савойя Это адрес моего мужа, своего я еще точно не знаю8. Он передаст мне Ваше письмо. Замок д’Арсин напоминает замок Райнера: такая же древность, такое же положение. И Сен-Лоран—совсем блңро. — Далеко! Бесконечно далеко! Что делает мать Р<ильке> на его могиле? Почему ее не было у его постели? Бедная старая женщина!9 Хороша ли (справедливая ли) книга Лу Саломе? Есть ли в ней Он?10 3 St. Pierre de Rumilly ( Haute Savoie) Château d’Arcine 5-го июля 1930 г. Милостивая государыня! Когда я впервые читала Ваше письмо, я не поняла почти ни одного слова—потому что была поглощена буквами, то есть читала глазами. Во второй раз (сегодня) все встало вдруг на свое место. Ваше письмо зазвучало,— сегодня я читала слухом, просто ведомая Вашим голосом. Сегодня Вы говорили со мной. Правда ли все то, что меж нами, что происходит, приходит и —чуть было не сказала: проходит? Это имеет место. Стало быть, оправданно, правда (как правота ребенка). И Вундерли-Фолысарт 357 Р<ильке> однажды написал мне (его полное имя я пишу неохот но-слишком звучно, растянуто—нет, большое, безмолвное и отвесное Р<ильке) как его скала Рарон, как его Рона, падающая со скалы, Р<ильке>—имя человека и поэта вместе, Р<ильке> просто он1), словом, Р<ильке> написал мне однажды: ты не права, ты вправе (в пра во-царствии, так скажу я). Иметь право— нечто случайное, частичное и собственническое (иметь1), нет!—быть в праве, в самой сердцеви не-всегда. Вот—правда Р<ильке> и —моя правда. Когда-то, милая ми лостивая государыня, —Москва, революция, голод—мне пришлось об учать французскому языку одну богатую и ленивую девочку 12-ти лет. И гак: etre —avoir. Знаете, что открылось мне на первом же уроке? Я поняла сама, что Etre vaux mieux qu'avoir. И это было для меня несказанно большей (и дольшей!) радостью, чем пять фунтов картофеля, что дала мне за урок мать девочки, ибо: Etre vaux mieux qu’avoir, a мое открытие и было être. Я ничего не хочу иметь (не имею детей, я сама—мои дети), лишь быть в вещах, прозревать их (не так, как Гёте, которого люблю, словно светлое неведомое чудо, вроде Богом сотворенного леопарда), не так, как Гёте (глубоким взором!), слышать вещи, как Р<ильке> (глубоким слухом—трубой), в них вслушиваться, их слушаться, им принадлежать, быть—вещами (Р<ильке> был сам Беттиной, поэтому так и не нашел ее.3) Милая милостивая государыня, Вы тоже нужны мне— нужны, чтобы быть. Мне не с кем говорить о Р<ильке>, то есть продолжать им жить. Многие знали его в Париже4, —и все они, когда-либо его видевшие, его m i или, но никто из них не нуждается в Р<ильке> так, как нуждаюсь я, никогда его не видевшая: не слышавшая. Мне нужны Вы, милая и милостивая, а не я —Вам, я обращаюсь к Вам, а не Вы ко мне. Вся ответственность—моя. Писать ему письма в тетради? На это у меня никогда не хватит времени, а, сверх того, безмолвная, бессловесная речь, не-речь, ему теперь (как и тогда, именно потому, что он был поэт) куда ближе. И в конце концов я хороню его, закапываю в себе так глубоко, что и сама уже не могу отрыть. Так получается. Нечто, нет: все! еще пылает во мне—яркое пламя!—высоко вздыма ясь— до его гроба. Его гроба, что высоко в небесах. На гробницу Наполеона смотрят вниз5, на гробницу Рильке смотрят ввысь. Как и всё и гой жизни—он существует. Знаете ли Вы историю | его завещании? Старуха встречает кого-то îи замка Мюзот и просит, чтобы нынешний владелец не тревожил трех усопших: молодую женщину, что выбрала обоих (или никого), умерла молодой и спит меж теми двумя6. Это исходит, собственно (скажите, как правильно пишется это слово), от молодой русской, от переписчицы7. Знакомы ли Вы с ней?— она прислала мне его последний подарок8 подарила его фотографию Быть— иметь (фр.). (фр.). Лучше быть чем иметь 358 Марина Цветаева. ПИСЬМА (Мюзот —на балконе)9 и много рассказывала мне о нем. Он радовался ее здоровью и всегда держал ее за руку, как ребенок, он чувствовал в ней опору. Она прочла ему вслух мое последнее письмо (открытка с видом Медонской террасы) из Медон-Валь-Флери10. Три с половиной года я жила в Праге, не подозревая, что это его родной город11, и четыре года в его Медоне, не зная, что это был (и есть) его город—Медон его роденовой юности, —лишь этой весной узнала об этом из его писем12. ...Это был лист печатного (на пишущей машине) текста, мне очень хотелось бы его иметь, возможно ли это? (Завещание.) Дорогая госпожа Нанни, мне хотелось бы прочесть книгу Лу Саломе, но приобрести ее не могу—ибо ничего не имею и живу подаянием— не можете ли прислать мне эту книгу? И его юношеские пражские истории, которые я видела лишь на витрине13. Из его книг у меня есть только «Элегии», «Орфей» и «Сады»—это он подарил мне, все прочие остались в России—со всем прочим И еще письма, подаренные мне мужем на Пасху14. Вот и все. Если Вы готовы на такую любезность—большей радости Вы не смо жете мне доставить. Обнимаю Вас и жду Вашего письма. Марина 4 St. Pierre de Runt illy ( Haute Savoie) Château d’Areine I ! -го августа 1930 г. Милостивая государыня! Все получила, ибо то, что я получила, воистину — все. А в октябре Вы получите ei о последнюю Элегию с моим повторяющимся чужеземным именем и его почтовым штемпелем: Медон-Валь-Флери1. А позднее—когда-нибудь—и копии его писем. Переписанное моей рукой не значит отданное для печати, попавшее в Ваши руки («в руки Л у...»)2 не значит «обнародованное»: разбазаренное: преданное. К Вашему Р<ильке> добавится у Вас мой. (Подчеркиваю, ибо так говорю.) Могла же Беттина —бескорыстная расточительница любви! —пода рить письма Гёте, написанные его рукой, отдать их своему юному другу, который их (и Беттину, и письма) позднее предал: потерял3. Вы меня никогда не предадите. Несколько Ваших слов доставили бы мне высокую радость. Жму руку и спасибо за все. Марина 5 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 17-го октября 1930 г. Милостивая государыня! Как странно получается иной раз: когда я писала Вам о русской секретарше, я должна была сразу взять другой лист, ибо не успела Н. Вундсрли-Фолысарт 359 опомниться, как на бумаге появились слова: чересчур здоровая. Теперь я Вам это все же скажу. «Светловолосая девушка» (Черносвитова—украинское имя, означает: та, что носит черную рубашку) обращалась с последним Р<ильке> при мерно как с отпечатками его последних фотографий— ее собствен ностью: это мое, и я даю их когда хочу и сколько хочу, и кому хочу. Случайно оказавшись возле него (как могла она расстаться с ним за несколько дней до его ухода, полагаясь на его «nous nous reverrons», означавшее совсем другое!), она принимала и даровала эту случайность как судьбу, Я встретилась с ней лишь раз и отпустила ее от себя— не тоскуя. Сегодня, 17-го, я получила Ваше письмо и письма1—все переслали мне из Савойи. Письмо Ваше пенится и плещется, и сверкает—Бодензее2— слово из моего детства, я жила тогда во Фрейбурге (Брейсгау), и у меня была подруга-Брунхильда—девочка из тех мест, похожая на русалку. Я так ее полюбила, что нам вовсе запретили встречаться. Как будто я была озером (а то и целым морем!), желающим ее умчать домой—со школь ной скамьи или песчаной отмели. (Знаете ли, что Марина и Афродита3 —одно, я знала это всегда, теперь это знают ученые —Марина, морская4). Милая госпожа Нанни, Вы так долго не писали, что я подумала: I оспоже стало боязно, она не желает полноты чувства, она переполнена, и я не прерывала Вашего молчания и не написала бы, если бы не Ваш оклик. Грядет холодная зима, уже холодно, хотя зимы еще нет—последние прекрасные дни, как в июне, которым совсем не радуешься, ибо: незас луженная радость!—мужу пришлось покинуть санаторию, так как рус ский Красный Крест не мог больше платить, он по-прежнему болен (болезнь легких и — работать не может, в эмиграции не найти «интеллигентной» работы, разве что шофером в такси или на заводе Рено, это ему не по силам, у него все время усталость, с самого утра, его не возьмут—уже по тому, как он выглядит,—ни на какую фабрику. Изнурительная, удушающая нищета, распродаю вещи, что были мне подарены, вырученные 20 —30 франков тут же улетучиваются. Дочь вяжет, но за свитер с длинными рукавами— две недели труда, не меньше, ибо есть еще множество других дел!— дают всего лишь 50 франков. Я умею только писать, только хорошо писать, иначе давно бы раз богатела. Целых шесть месяцев я работала, переводя на французский мою большую поэму «Молодец», теперь она готова, выйдет в свет с рисунками Натальи Гончаровой, великой русской художницы, но ког да, где?5 Придется ждать, чтобы не обесценить вещь. (фр.). Мы еще увидимся И. Вундсрли-Фолысарт 361 (Р<ильке>—и «идеалы»!)10 Тяжко ему приходилось, среди множества друзей и подруг, что всегда стремились к нему, как он сам—к самому себе. Голос, уставший от благородства и —жалости. Вел ли он когда-нибудь дневник?11 Это была бы самая подлинная его книга: Р<ильке> и он12. Обнимаю Вас. Поклонитесь от меня самому старому Вашему дереву. 6 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 6-го марта 1931 г. Милостивая государыня! Бесконечно тяжело для меня писать Вам это письмо— Вам — это — но —я буквально иду ко дну, молча, как и случается с такими людьми. Когда тринадцатилетний Юлиан, великий маленький музы кант, сын Александра Скрябина, утонул в днепровском омуте1 никто не слышал ни единого звука, хотя от других его отделял лишь поросший кустарником островок—величиною с мою ладонь,— и его учительница музыки, пианистка Надежда Голубовская2, говорила мне позже, что Юлиан просто не умел кричать —она хорошо знала мальчика. Так было бы и со мной, не имей я близких, что делают нас другими (ими!), —потому-то у Р<ильке> и не было никаких «близких». Очень просто: люди, помогавшие мне все 5 лет моей парижской жизни — подававшие мне, —устали и ничего не дают3. —«К сожалению, я больше не в состоянии...» и т. п. Что мне остается? —«Спасибо за то, что было» и —молчанье. Мои, как говорится, —«проблемы». Ничего не имею, кроме моих рук и моих тетрадей. Вся моя работа последних трех лет («Перекоп»-боль шая поэма о войне русских с русскими; «Молодец»— другое) — лежит. Сейчас не время для больших поэм. Дайте нам лучше что-нибудь «лирическое» и не длиннее, чем шестнадцать строк (то есть—16 фран ков). А о французском «Молодце»— лишь одна присказка: «Слишком ново, непривычно, вне всякой традиции, даже и не сюрреализм» (№! от коего меня—Господи упаси!). Никто не желает courir le risque, ибо это большое произведение — 100 страниц и более, с иллюстрациями Гончаровой, и издавать его нужно по большому счету. Признана и отвергнута. Будь я одна на свете, я молча пошла бы ко дну—от сознания полной невиновности и исполненного долга. С самого раннего детства я делала больше, чем могла. Что мне нужно, о чем я прошу Вас, милостивая государыня, пожапуйста: месячное вспомоществование, сколь бы малым оно ни было. То, ♦ Рисковать (фр.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 362 что приходит, и на что, сколь бы малым оно ни было, можно рассчиты вать—сколь бы недолго оно ни длилось. Это особенно трудный год. Муж занимается кинематографией (кино оператор—как же это по-немецки? prises de vues)—занимается всерьез и с явным успехом, хорошее место ему обеспечено, правда, не раньше чем через 6—8 месяцев4. Моя дочь—вторая в рисовальной школе («Arts et Publicité»), и была бы первой, если бы не «étrangère». Н о—прежде чем она начнет зарабатывать, она должна пройти курс в этой школе, да и слишком обидно было бы бросить. Странное семейство, где все так! работают и никто ничего не получает. Простые люди в квартале любят нас и готовы месяцами ждать, пока мы заплатим, но все-таки это французы, у них свои заботы, и они не могут ждать бесконечно, тем более что с каждым прожитым даем наши долги увеличиваются (молоко, картофель, овощи, уголь). Газ тоже не ждет. И электричество не ждет. И «терм» (3-месячная плата за квар тиру) не ждет, то есть всего лишь пять льготных дней. Что будет дальше, не знаю, продавать мне нечего—разве что книги, которые никому не нужны. На четверо человек— четыре простыни. Милостивая государыня, если Вы можете что-нибудь сделать—сде лайте что-нибудь! Марина 1 Meudon (S . et ОJ 2, Avenue Jeanne d ’Arc 9-го марта 1931 г. Милостивая государыня! Как, какими словами благодарить? Вы дасте мне много больше, чем я просила, я просила немного, Вы даете все —целый терм! Да еще остается, чтобы заткнуть глотку самым кричащим долгам. (Чем мол чаливее кредиторы, тем громче вопят долги.) Но всего хуже, когда кредитор терпелив, тут-то и чувствуешь себя настоящим должником. Не чувство долга: чувство вины! Если бы кто-то из них стал кричать на меня, я была бы счастлива. Французы никогда не кричат на других, для русского человека (бунтаря) это тяжело. Он сам начинает кричать, Милостивая государыня, никто, даже из русских, —ибо никогда пе было у нас такого поэта (были поэты, какие есть и будут у немцев), никто никогда не говорил о русских так, как Р<ильке>. Как поэт Р<ильке)—то же, что русские как народ и Россия как страна: ВСЁ. «Русский человек не революционер, ибо терпелив...»—в таком духе говорил Р<ильке> в 1905 году о русских событиях. И далее: «Поэт— не мятежник». (фр.). Киносъемка См. перевод на с. 323. (фр.). Иностранка il. Вундерли-Фолысарт 363 И все же: мы: русские и поэты— бунтари. В ином царстве. Против иных законов. Нельзя сделать шаг во имя чего-то, не сделав его против чего-то. И как раз оттого, что м ы —великие бунтари, мы не должны иметь дела с политическими революциями, что всегда мелки, ибо вершатся лишь— ради хлеба насущного? нет: ради проклятых денег. А теперь выслушайте, милостивая государыня» короткую историю одной судьбы. Когда в 1905 году (первая революция) моя умирающая в Крыму (в Ялте) мать диктовала свое завещание, мы, две ее дочери, Ася— девяти лет, и я —одиннадцати1, находились в комнате, что-то писали или рисовали, и, не прислушиваясь, слышали. «Нет!—говорила она,—я не желаю, чтобы все было истрачено на этот кошмар (револю цию). Старшая (я) станет революционеркой—уже такая!—я, достигнув совершеннолетия, все тотчас отдаст для партии. А младшая подражает старшей. Пусть лучше эти деньги лежат, и пока детям не исполнится сорок (до сорока люди молоды, знаю это—мне ведь 34!), они не должны попасть им в руки. А к сорока их роман с революцией кончится». И вот— деньги, большие деньги, остались лежать. И м ы —Ася и я — их даже не почувствовали. Собственно— ни разу их не имели. —Деньги (золото!)—призрачные. Почти что рейнское золото!2 Мы тратили мало, были спартанцами, как наша мать (она по мате ри-высокородная польская дворянка),—лишь книги, на это у нас хвата но. Мой первый Париж! 15 лет—одна—летние занятия3. Что привезла в Москву? Севрскую статуэтку: маленький римский король4, подпись Наполеона (Premier Consul) и все парижские набережные с книгами (NB! каждая стоила тогда не больше 100 франков!). Ни одного платья, я всегда стыдилась новой одежды. Так и шло. Потом-детский брак5. С процентами все еще было предо статочно. Путешествия? За границей всегда только третьим классом. ДруI ие ведь путешествуют третьим классом, так почему не я? Деревянные сиденья? Даже лучше, чем жаркий, красный, зловеще пыльный бархат. В конце концов—конец пришел скоро—когда пришла революция, мы ничего не потеряли, очень мало. Остались без домов? Ну и слава Богу! Все н|>емя дворник (тот, кто убирает двор) со своими требованиями: забор покосился, нужно обновить асфальт перед домом, и все время бумаги— их надо подписывать, и т. д. И экономка—и много всякой разной прислуги—и мы одни, вместе взятые— муж, я и ребенок—не достигшие сорока лет, совсем неповинные в нашей огромной собственности. Когда я завела разговор в банке (в начале 1917-го, еще можно было псе получить), служащие сказали мне: нельзя. Особая оговорка: не вы давать до 40 лет. Пропало все, насовсем. —Призрачные деньги! Самое изумительное, что наша мать, как две капли воды похожая на нас, дочерей, оставила нам очень много стипендиатов, которым мы pci улярно должны были помогать, среди них—трех революционеров: двух мужчин (евреев) и юную девушку, все—легочные больные, ее шакомые по санатории (Нерви, близ Генуи)—там, за время ее короткой ы>лезни, она встретила и полюбила их. 4 Первый Консул (фр.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 364 Они потеряли от переворота больше, чем мы, и наша последняя выплата была еще в апреле 1917-го. Один из них вернулся в Москву в 1918 году и умер через два месяца в одиночестве, в реквизированной гостинице, в комнате без окна. Он предлагал мне деньги (подозреваю, что втайне мать все-таки его любила, он-то любил ее наверняка)6—я не могла взять, а он был уже слишком болен и слишком далек, чтобы вложить их мне в руку. (Он знал меня еще 8-летним ребенком— тогда, на Ривьере! Теперь мне было 22 года, а мать —давно умерла!) Наш первый жсст— самый искренний, чуткий —когда нам что-нибудь дают —всегда: Нет! —отдернув обе руки, отступив на три шага. Когда моя мать заболела и мы уехали за границу, она все оставила дома —броши, кольца, серьги и т. д. — потому что их не любила. (Наслед ство и свадебные подарки.) А когда четыре года спустя —после смерти матери—мы вернулись в Москву— ничего уже не было, одни футляры. Я жду шэугого завещания, его завещания. Будьте благополучны. Благодарю Вас. И обнимаю. Марина Любил ли Р<ильке> евреев? Отличал ли от других? Еврейство ведь тоже стихия (огонь, вода, воздух, земля), как российство. Я более стыжусь благодарить, чем просить. Не потому, что я мало чувсгвую, потому, что я много чувсгвую. Благодарение застревает у ме ня в горле, я готова расплакаться. 8 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 11-го августа 1931 г. Милостивая государыня! Сердечно благодарю за прелестный пучок лаванды, да будет жизнь Ваша столь же благоуханна, как сейчас моя комната. Странно: накануне вечером мне опять случилось так долго (и напря мик) думать о Вас: где Вы, как Вам живется и помните ли Вы еще обо мне, а утром, словно аромат в воздухе,—Ваша посылка! Однажды я так же —запросто—послала Р<ильке) ракушки и морскую гальку из Вандеи, ракушки— зов, а камушки —подпись (между ними—морская изморось!)' и несколько дней спустя получила от него «Verger»1 с таким посвящением: Прими песок и ракушки со дна французских вод моей (что так странна!) души... Хочу, чтобы ты увидела, Марина, пейзажи всех широт, где тянется она в от пляжей Côte d’Azur Россию, на равнины. Р. (Конец июня 1926) Мюзот. Лазурный берег (фр.). И Вунлерли-Фолька рт 365 Прочитав позже в Вашей р<ильковской> книжке о Родене: «Le poète s'exprime par des mots, le sculpteur par des actes»2, я вспомнила, как мы с ним обменялись этими дарами. Сегодня Вы действуете как скульптор! Тысячекратное Вам спасибо и —человеку все мало!—все-таки прось ба: сказать мне однажды еще и словами, как Вам живется, каково Вам и Вашей душе, и удалось ли Вам еще раз навестить деревья-гиганты Вашего детства (на Боденском озере?),—многое и все. Вышел ли следующий том писем Р£ильке)?3 Наверное, нет—из-за кризиса. Жаль. Жива ли еще его м атьг Все это и многое другое мне хочется знать. А пока—обнимаю Вас от всего сердца. Марина Цветаева-Эфрон P. S. Надеюсь, Вас порадует мое ответное деяние—эта древняя-древняя вещь из татарского Крыма, привезенная мной еще из России5. 9 Meudon (S . et О.) 2, Avenue Jeanne dArc 19-го августа 1931 г. Милостивая государыня! Это не письмо (письмо следом!), пишу Вам глубокой ночью—сегодня после трехнедельного отсутствия вернулся муж из своей санатории1, а завтра, рано утром, дочь уезжает к друзьям в Бретань2, — и вот целый день я распаковывала и упаковывала вещи, поэтому совсем глупа и тупа. Сегодня пришел «Feuille de recherches», я уже ответила: письма почтальон оставляет консьержке, а та их потом раздает. Почтовый ящик отсутствует. Когда дома никого нет, почту подсовывают под дверь. Как раз недавно у нас появилась новая консьержка, а до нее долгое время не оыло никого, и propriétaire (мой бедный немецкий! Пишу только Вам) сама раздавала письма. Иногда этим занималась «femme de ménage» и т. д., словом-беспорядок, я все собиралась попросить почтальона, чтобы он сам отдавал письма в дверях, но постоянно что-то меша ло—так всегда и бывает—пока что-нибудь не стрясется. Милая госпожа Нанни, сейчас глубокая ночь, я поднимаю голову и вижу все книги Р<ильке> (Ваши книги Р<ильке>), что стоят над моим огромным столом (моя первая и последняя огромность) на нескольких полках. - И все становится таким легким, все письма получены, даже те, что не написаны (его). Обнимаю Вас и скоро напишу Вам опять. Простите мне это не-письмо, не-то-письмо, не-я-письмо! Марина То, что Вас обрадовала татарская вышивка, радует и меня (взаимная радость). Тоска—по вещам? Никогда. Лишь по собственной душе —ведь до нее мне почти никогда не добраться. Этой вещи, пожалуй, не меньше ста лет, старое дерево, хотя все еще и навеки— деревцо. Поэт выражает себя словами» скульптор— деяниями (фр.). Розыскной лист (фр.). Хозяйка (фр.). Приходящая домашняя работница (фр.). Марина Цветаева. ПИСЬМА 366 10 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d'Arc 29-го декабря 1931 г. Милостивая государыня! Странные бывают совпадения. Сегодня после долгого молчания я взялась, наконец, за письмо, и оказалось, что — 29-ое декабря, день смерти Рильке. 1926—1931: пять лет! сегодня Если меня в моем глубочайшем сне спросят: когда это было?—Вчера! Только что! Никогда! Никогда не будет и никогда не может быть. Никогда и не было. А теперь, милостивая государыня, небольшое происшествие—рильковское. Поскольку дома я не успеваю добраться до чтения (как и до писания и до себя самой), то я всегда читаю в маленькой электричке Медон—Париж, коей, вероятно, и в помине не было, когда в Медоне жил Рильке. Так и на этот раз. Я читала первый том его писем и так глубоко потерялась в нем, как можно потеряться и (найтись!) лишь в лесу, и когда вдруг поезд остановился, я не могла понять, где же выход. (Выхода в этот момент не было.) Поезд стоял, я бесшумно металась взад-вперед под испуганным взглядом всех остальных. Никто не проронил и звука, никто даже не шелохнулся, как будто их всех—всех тех — я погрузила в мой сон. Наконец один—слегка улыбнувшись—открыл мне дверь. Все это длилось ровно минуту: целых шестьдесят секунд: сколько ударов сердца? Эту историю всего охотней я рассказала бы Райнеру. Но его «нет» (как не оказалось и двери, точь-в-точь как и двери), и я дарю ее Вам, милая госпожа Нанни, к седьмой (любимое число Рильке!) годовщине его отсутствия. После Р<ильке> я никого не полюблю—не захочу, не смогу. А ведь мы и не любили друг друга, да никогда и не полюбили бы. Об этой не-любви он и пишет в своей последней Элегии (для Марины). Вот еще, прямо из моей записной книжки: — Поскольку дома у меня нет времени—не бываю дома (ибо всегда в себе)—я читаю твои письма только в поезде или подземке (прекрасное слово!)— и как внутренне я защищаюсь, Райнер, от всего и всех—тобою, так внешне защищен и ты —твоя книга—моей (под моей) рукой—крыла той рукой плаща. Милая госпожа, я ничего не знаю о Вас с той поры, как потерялось письмо. Где Вы (у меня лишь один из Ваших адресов), какой была или будет зима? Жива ли еще мать Рильке?1 Знаете ли Вы что-нибудь о его дочери и внучке?2 (Его кровь!) Мои дела очень плохи, потому что очень плохи наши дела. Муж работает в частной конторе3, с 9 утра до 10 и даже 12 ночи, и получает Н Вундерли-Фолысарт 367 за это 260 франков в неделю—он тратит их на питание и проезд. Вот все, что мы имеем, собственно» не имеем даже этого, потому что как раз теперь у него каникулы, значит, целых две недели—ничего. Единствен ный журнал, куда я писала (в эмиграции все партийно, я же не принад лежу ни к одной партии), мой единственный журнал истаял, став тонень кой тетрадью4. Дочь работает много и не зарабатывает ничего. Она—первая в своей школе («Arts et Publicité»), первая по трем специаль ностям: иллюстрация, литография, гравюра, и могла бы немало зарабаывать, если бы о ней кто-нибудь позаботился. Но никто о нас не 1 заботится. Маленький великан (Георгий, 6 лет) растет и становится большим. (Зачеркнутые места—начало неудавшегося русского новогоднего письма5.) Милая госпожа Нагаш, вспомните о его завещании. Сегодня, сегодня, сегодня ушел он. Желаю Вам здоровья и спокойствия в Новом 1932-м году! Сердечно обнимаю Вас. Марина 11 Meudon- Val-Fleurу ( S et О .) . 2, Avenue Jeanne d Arc 12-го января 1932 г. Милостивая государыня и —дорогой друг! Рождественский дар!1 Эту книгу я буду читать долго, читать медленно, как можно дольше и мед ленней. Читать? Жить ею4. Чудное начало с русскими стихами латин ским шрифтом3 (я перевела латинские буквы обратно в кириллицу, а так они звучат по-чешски, по-родному, ибо Прага— моя вторая родина, как для Р<ильке> —первая). —Первая поездка в Россию. Первый Рильке. (1899-й—мне было тогда пять лет4). Милая госпожа! Очень важный для меня (пожалуй, и сам по себе) вопрос. Я знаю, что все переводы Р<ильке> на французский, кои поя вились доселе, сделаны Морисом Бетцом. Переводит ли Бетц и его письма5, то есть получил ли он права на эту работу? Не могли бы Вы, милая госпожа Нанни, столь близкая ко всему, что касается Рильке (я не т а ю - н е знала—никого, кроме него самого, а его больше нет), выяснить в издательстве «Insel»6 (или у наследников), даны ли уже кому-нибудь нрава на эту работу (французский перевод писем Рильке). Если нет —я взялась бы за перевод всех трех томов и сделала бы это не хуже самого Р<ильке>. По-французски я говорю и пишу так же, как по-русски и уже перевела рифмованными стихами мою большую поэму (Le Gars) да и много еще. Р<ильке> и его язык я настолько знаю ишутри, что у меня получится лучше, чем у кого-то другого. Чтобы переводить поэта (любого, не говоря уже о таком!) да еще переводить прозу поэта, которая —особого рода, нужно самому быть поэтом. Никто чрчгой не может и не должен этого делать. \фр К • Молодец 368 Марина Цветаева. ПИСЬМА Это была бы большая работа. Знаю. Чем больше— тем больше радости. Больше, чем большая работа,—вторая жизнь. Внутренняя жизнь—в-нем-жизнь, и все же-деятельная жизнь. Итак, дорогая госпожа Нанни, если Вы готовы оказать мне ми лость—напишите обо мне и моем предложении в издательство «Insel» или наследникам: русская поэтесса Марина Цветаева, знающая француз ский как свой родной—умеет не только писать на нем, но и сочинять стихи—хотела бы перевести письма Рильке на французский язык и спра шивает, свободна ли еще эта работа. Я могла бы уже сейчас перевести несколько писем—и показать их. (Кому?) Таков мой громадный (выполнимый ли?) план. (Все места в жизни уже заняты,—с этим убеждением родилась—но: остается ведь еще целый мир наверху! Сперва горы, в конце (или в начале?)—небо.) Во-вторых. Первым делом я хотела бы выбрать и перевести из писем Р<ильке> все» что в них есть о России. R.-M. Rilke et la Russie или: La Russie de R.-M. Rilke—звучит лучше и — глубже. (Его Россия, как его смерть: все и только то, что не принадлежит никому, принадлежало ему. Его жена—нет, его ребенок—нет, его Россия—да.) Будет ли и у меня право на эту подборку (и французский перевод)? «La Russie fut le grand événement de son être et de son devenir»,—так начиналось бы мое предисловие. Мой французский был бы в точности его немецким. Я писала бы его языком (он сам однажды написал мне с улыбкой о моих—и своих—частых скобках в письмах: «Ты так сильна и в моем языке, что, думая о тебе, каждый раз я вынужден писать по-твоему...» Намек на мои короткие фразы и длинные скобки)7. Это не должно стать книгой, то есть для книги еще слишком рано, ведь в последующих томах будет еще не раз помянуто о России (повеет и пахнет Россией!). Сперва это могло б появиться в каком-нибудь хорошем журнале. И стать книгой—той самой: русско-рильковской, которую ведь он хотел написать. И в конце концов написал. Ее нужно всего-навсего составить и —вот она! Не: Рильке о России, не Рильке и Россия—Россия в Рильке, так я это ощущаю. Россия Рильке, переведенная русским поэтом на его второй стихо творный язык—французский. Я думаю, он был бы (будет) рад. Если Вы, дорогая госпожа Нанни, обратитесь в издательство «Insel» или к наследникам по поводу французского перевода, не могли бы Вы попутно спросить и о русском? Ибо мне хочется перевести Рильке и на русский язык,—все три тома, конечно, тяжело, да я и не знаю здесь, в эмиграции, ни одного издателя для такого огромного и серьезного дела (в новой России—тем более; Рильке понял бы и ее, она Риль ке—нет). Я делала бы это потихоньку и —ожидала бы. Как делаю Р.-М. Рильке и Россия (фр.). Россия Р.-М. Рильке (фр.). Россия была огромным событием его бытия— и его развития (фр.). Н. Вундерли-Фолькарт 369 и со многими собственными сочинениями. Не ради скорейшей пуб ликации, что нынче, в данный момент невозможна (говорю о всем массиве писем-звучит как горный массив!). Но Россия Рильке могла бы уже теперь появиться по-русски. Как и французский перевод—в ка ком-нибудь журнале. Многие русские не знают немецкого, а молодые и подавно. Н о—Рильке должен прийти к ним, прийти именно к ним. Так должно бьггь. Я говорю только о праве перевода. Не печатать, только переводить. А если когда-нибудь дойдет до того, что работа будет готова (скажем, первый том писем полностью), все остальное смогут обсудить и решить между собой французский издатель и издательство «Insel». Я же хочу одного: быть уверенной, что— если я получу право на перевод—никто другой его не получит—никто, кроме меня. Иначе—что толку в моей работе! С кем-то другим я тоже не желаю работать, да и не смогла бы. Один писал письма—один и должен их переводить. Если издательство «Insel» захочет узнать, кто я такая и на что гожусь,—достаточно ли будет письма от А. Жида?8 Обнимаю Вас и благодарю безмерно Марина Цветаева P. S. Жива ли еще мать Рильке? Знакомы ли Вы с ней? А что получилось из Клары Вестхоф—скульпторши Клары Вестхоф?9 А из маленькой Рут? А из маленькой Кристианы, которой, думаю, минуло уже девять лет? Нет ли у Вас фотографии могилы в Рароне?10 12 Clamart (Seine), 1011 Rue Condorcet, г. 22-го ноября 1932 Дорогая госпожа Нанни! Да, дела мои (наши) шли и идут очень плохо, муж болен, дети исхудали (дочь совсем истощена и бескровна: с весны и до поздней осени мы голодали, как в Москве)—и т. д .—я очень далека от всякого круга (имею в виду круг людей), значит, и от литера турных кругов, что поглощены здесь политикой больше, чем литерату рой, то есть больше кричат и ненавидят, чем молчат (пишут) и любят,— все места заняты, я билась над чужими переводами, хочу сказать: если кто-то сделал плохо, мне приходилось переделывать, то есть все перепи сывать наново1: за неделю такой работы—примерно 100 франков, часто меньше. И т. д .—не хочу докучать Вам этими—в конечном итоге мел кими —заботами. Итак: ищу работу, нигде не могу ее найти и —тут начинается история. Распахивается дверь, и моя приятельница (и покровительница) с сия ющим лицом: —Есть работа и радость!—Ъ ее протянутой руке книга: Карл Зибер—«Рене Рильке (Юность Райнера Мария Рильке)»2. Открываю: детские фотографии: очень мило! Первая—на втором юду жизни—вылитая моя дочь, я знала это и раньше, однажды 370 Марина Цветаева. ПИСЬМА я написала Р<ильке>: «У нее твои глаза»3, —а здесь, в двухлетнем возрасте,— то же лицо. Потом—читаю. И уже с самого начала: предисловие, нет, до того, еще раньше, едва я вникла в это «Рене»—он ведь никогда не был «Рене», хотя и был так назван, он всегда был Райнер—словом, мое первое чувство: ложь! <...> Дорогая госпожа Нанни, это ответ на Ваше милое письмо, которое мне переслали,—я давно уже (к сожалению!) покинула Медон-ВальФлери4. (Его Медон, теперь там как раз реставрируют до Родена.) Напишите мне скоро еще раз, мне так хотелось бы знать, что я не одинока в моем возмущении. Завтра я должна буду отказаться от перевода—моя покровительница огорчится— да и другую работу (достаточно трудную) я опять-таки не получу так быстро, но: ничего не поделаешь. Я не могу и не хочу такой работы—Боже упаси такое мочь и хотеть! Обнимаю Вас от всей души. Фотографии Рильке доставили мне огромную, глубокую и грустную радость. Марина 13 Милая, милая госпожа Нанни, три Ваших подарка неспешно путешествовали за мною следом1, пока, наконец, вчера вечером не настигли меня все разом—словно три ангела, что идут за человеком и, как подобает ангелам, никуда не торопятся. Я несказанно счастлива, даже более чем счастлива—насыщена счастьем, какое бывает только с Р<ильке>. (Счастьем—тоже не точно; быть может: родиной? Вы меня понимаете.) Спасибо, спасибо, спасибо. А теперь—открытку в несколько слов: как Вам живется, каким было лето, какова осень, какой будет зима. Так долго— два года, наверное,—я не слышала Вашего милого далекого голоса. (Чем даль ше—тем звучней!) Люблю и приветствую, и бесконечно благодарю Вас. Марина France, Clamart (Seine), 10, Rue Lazare Carnot, 7-го сентября 1933 г. 14 France, Clamart (Seine), 10, Rue Lazare Carnot, 23-го сентября 1933 г. Милая, милая госпожа Нанни, огромная, огромная просьба. Не могли бы Вы послать в издательство «Insel» это мое благодар ственное письмо к княгине Турн унд Таксис1, вернувшееся ко мне Н, Вундерли-Фолькарт 371 из Берлина и Цюриха. Может быть, в издательстве знают адрес княгини, ведь они печатают ее письма2. Боюсь делать это сама, ибо мне так не повезло с первого раза. Вот уже целую неделю письмо лежит в ящике моего письменного стола и тяготит меня, я не хочу его открывать, его уже коснулась судьба—эти два путешествия и возврат, и холодные печатные буквы: адресат неиз Если княгиня его получит—пусть получит его в таком виде. вестен. Поэтому прошу Вас, милая госпожа Нанни (сейчас я написала Ваше имя русским «Н»—Нанни: так зовут Вас, если писать по-русски!), милая с госпожа Нанни, поместите, в другой конверт! влож ите его, как оно есть, Возможно, у Вас более легкая рука и княгиня и сами надпишите адрес. его все же получит. Будьте добры указать и обратный свой адрес, чтобы письмо не по терялось, если и издательство «Insel» не сможет отыскать следа княгини. (Я чувствую, как пишу по-немецки, но ведь за несколько лет уж асно я не написала ни одной немецкой строчки!) Это—моя благодарность за ее высокую, подлинную книгу о Риль ке3—насколько выше, проще и подлинней, чем книга Лу Саломе, не правда ли?4 И в заключение—счастья Вам и радости: с великим началом—новым человеком—новым ребенком!3 он? Как его назвали? От имени Кт о зависит... многое Настоящее письмо к Вам—следом. С любовью и благодарностью Марина — Турн унд Таксис Гогенлоэ, верно? Вундерли-Фолькарт Нанни (1878—1962)— близкая знакомая Рильке в послед ний период его жизни. Согласно завещанию Рильке, была его душеприказчицей и распоряжалась его литературный и эпистолярным наследием. Поводом для возникновения переписки между Цветаевой и Вундерли-Фолькарт послужило письмо последней, в котором она обратилась к Цветаевой с вопросом, как поступить с ее письмами к Рильке, находящимися в архиве поэта. Впервые—Небесная арка. С. 184—214, 220—224 (пер. с нем. и публикация с обширными комментариями К. М. Азадовского). Печатаются по текстам первой публикации с частичным использованием комментариев (с любезного разрешения К. М. Азадовского). 1 1 О том же самом Цветаева писала в статье «Несколько писем Райнер Мария Рильке» (см. т. 5). 2 См. письмо 98 к А. А. Тесковой (т. 6). 3 С 1928 г. в Веймаре жили дочь поэта Рут Зибер-Рильке (см. письмо к ней) и сс муж Карл Зибер (см. письмо 12 к Н. Вундерли-Фолькарт и комментарий 2 к нему), занимавшиеся сбором материалов о поэте и изданием его писем. 4 «Новогоднее» (см. т. 3). 5 Имеется в виду очерк «Твоя смерть» (см. т. 5). Лишь время.—Ср. письмо 5 к Л. О. Пастернаку (в т. 6). 7 Отрывок из «Слова о полку Игореве» в переводе Рильке был опубликован » 1930 г. в еженедельном приложении к немецкой пражской газете «Prager Presse» or 16 февраля 1930 г. Во вступительной статье чешского слависта А. С. Магра (подпись—Мгр) было сказано о завершении Рильке своего перевода еще в 1904 г. [Небесная арка. С. 335). 376 Марина Цветаева. ПИСЬМА 14 1 Турн унд Таксис Мария, княгиня (урожденная принцесса фон Гогенлоэ-Вальденбург; 1855—1934)— друг в покровительница Рильке. Имя Турн унд Таксис упоминает Цветаева в своем очерке «Башня в плюще» (см в т. 5). 2 В 1933 г. в журнале «Das Inselschiff» (№ 3) было напечатано одно письмо Рильке к М. Турн унд Таксис. Marie von Thum und Taxis-Hohenlohe. «Eriimerungen an Rainer Maria Rilke». München—Berlin—Zurich (1932). («Воспоминания о Райнере Мария Рильке».) 4 См. комментарий 10 к письму 2. 5 По-видимому, речь идет о рождении внука Н. Вундерли-Фолькарт. г. И. Ц Е Р Е Т Е Л И Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne dArc <Апрель 1930> Многоуважаемый Ираклий Георгиевич, Посылаю Вам два билета на Вечер Романтики1, —это собственно мой вечер, но я сочла милее для своих участников дать его под этим названием. Цена билета 50 фр<анков>. Я бы с радостью пригласила Вас просто, но вечер—на лечение мужа, который очень болен (туберкулез), н моя единственная надежда. Честным трудом (т. е. стихами) не заработаешь никогда. Билеты Вам шлю по совету М. Н. Лебедевой. Простите за неприятное письмо, но мне достаточно неприятно его писать. Кроме того, вечер действительно интересный: от Кн<язя> С. Волконского (Санкт-Петербург) до Поплавского (Монмартр), а посе редке мы с Тэффи, к<отор>ая будет читать де-смешное. Кроме того— трое петербуржцев—гумилевцев—Адамович, Г. Ива нов, Оцуп (предреволюционная эстетика) н, наконец, Вадим Андреев, сын Леонида. Услышите целую эпоху. До свидания, надеюсь 26-го (суббота на Пасхальной неделе). Всего доброго. На вечере увидите ту Алю, детские писания которой Вам так нравились,—16 лет, выше меня. М Цветаева Церетели Ираклий Георгиевич (1881 —1959)—общественно-политический дея тель, один из лидеров меньшевизма, в 1917 г. министр Временного правительства. В 1921 г. эмигрировал во Францию, где от политики отошел. В 1932 г. в возрасте 50 лет окончил Парижский университет. Впервые—Вестник РХД, 1995, № 171. С 173-174. 1 О Вечере Романтики, состоявшемся 26 апреля 1930 г., и его участниках см. комментарий 1 к письму 52 к А. А. Тесковой (т. 6), а также письма 17, 18 к В. Б. Сосинскому. Шарлю Вильдраку 377 ШАР ЛЮ В И Л Ь Д Р А К У (Медон, 1930 г .) 1 Дорогой господин Вильдрак, я получила письмо Ваше, и книгу2. Не ответила Вам раньше лишь из нежелания превращать Ваш летний отдых в эпистолярный. Но поскольку Вы уже вернулись... Вы спрашиваете меня, почему я рифмую свои стихи: Я католик, я крещеный. У меня есть пес ученый. Очень я его люблю, Хлебом я его кормлю! (Жако, 6-ти лет, сын лавочницы из нашего дома) Если бы указанный автор указанного четверостишия возгласил: «Я—христианин, обладатель собаки, которую кормлю хлебом»,—этим бы он ничего не сказал ни себе, ни другим: этого бы просто не было; а вот—есть. Вот почему, господин Вильдрак, я рифмую стихи. Белые стихи, за редчайшими исключениями, кажутся мне черно виками, тем, что еще требует написания,—одним лишь намерением, не более. Чтобы вещь продлилась, надо, чтобы она стала песней. Песня вклю чает в себя и ей одной присущий, собственный—музыкальный ак компанемент, а посему—завершена и совершенна и —никому ничем не обязана. (Почему я рифмую! Словно мы рифмуем—«почему»! Спросите на род—почему он рифмует; ребенка—почему рифмует он; и обоих—что такое «рифмовать»!) Вот попытка ответа на Ваш— легчайший!—упрек мне в том, что звуковое начало в моих стихах преобладает над словом, как таковым (подразумевается—над смыслом)!—Милый друг, всю свою жизнь я слы шу этот упрек, просто—жду его. И Вы попали в точку, ничего обо мне не зная, с первого взгляда (по первому слуху)! Однако Вы оказались проницательнее других, сопоставив не только звук и смысл, но и —слово (третью державу!) Упрек же Ваш, вместо того чтобы огорчить или опечалить, заинтересовал меня, как повод к спору, из которого сама я могла бы немало извлечь для себя. Я пишу, чтобы добраться до сути, выявить суть; вот основное, что могу сказать о своем ремесле. И тут нет места звуку вне слова, слову вне смысла; тут—триединство. Поймите, дорогой господин Вильдрак, я защищаю не свой перевод «Молодца»—не самое себя, а свое дело: правое дело. Я Вам буду только благодарна, если Вы укажете мне те или иные темные—или просто неудачные-или невнятнозвучащие—места, Марит Цветаева. ПИСЬМА 378 тем более что я-иностранка. Я могу плохо владеть рифмой—согласна; но Вам никогда не убедить меня в том, что рифма сама по себе—зло. (Только не сердитесь! Если сержусь я —то в полном к Вам доверии.) О Вашей книге. Знаете ли, она мне очень напоминает Рильке, Рильке в «Записках»3. Ваша книга—обнаженное сердце, не защищенное формой, книга— сказанная, не написанная, а поэтому скорее услышанная, чем прочтен ная. Я ее перечитала три раза. И себя нашла в ней (вот Вам слу чай поверить мне на слово!)—главное в «Быть Человеком»4, главное в: «Коль встретишь ты того, кто золотом владеет», главное в: «Бес страстно говорят—подай и принеси»5, главное в этих «подай и принеси», весомых, как существительное; которые я выделила бы курсивом; кото рые я прочла— курсивом! «Кушать подано»—та, подающая, та, принимающая, о «подаче» не думают; но Вы—я —м ы —поэты, м ы —обостренный слух, думаем за них: подано обеими моими руками—ее рукам, платиновым и празд ным. Не так ли? Харчевня, это весь Рильке. Рассказы о Боге6, Его собственное во внутренней сущности вещей. Когда я произношу имя Рильке, я имею в виду братство. Подделываться под Рильке невозможно, можно ро диться, можно быть Рильке7. В этой книге, наполненной любовью, Вы его брат, как человек, в этом Вы вместе—«братья-люди». Вы как его брат-дерево, его брат-волк. И что меня особенно трогает—не знаю и не хочу даже знать, поче м у,— столь часто повторяемое Вами слово «милый», «милая»,— не столько к людям относимое, такое скромное и такое не стихотворное! ...Voici le cavalier sans cheval!8 Этой строкой определен Ваш выбор в жизни, может быть даже — прежде жизни! Кто хочет, может завести себе коня; кто хочет—молит венник, но, не имея их,—быть (всадником, монахом)— высшая гордыня или высочайший отказ. Как мне знаком этот всадник без коня!.. ...Не странно ли, что я, влюбленная в рифму более, чем кто-либо, обратилась именно к Вам, высокомерному ее неприятелю? Не проще ли было бы привести моего «Молодца» в гостеприимный стан друзей рифмы-если таковой существует?9 Прежде всего и во всем: мой инстинкт всегда ищет и создает прегра ды, т. е. я инстинктивно их создаю—в жизни, как и в стихах. Итак, по-своему, я была права. Дальше: нас с Вами связывают узы родства. Вы ведь любите Россию и Пастернака; и, главное, Рильке, который не поэт, а сама поэзия. Пишу все это, чтобы сообщить Вам, что я с большим удовольствием приду в этот вторник к 4 ч. на 12, rue de Seine10. До свидания, дорогой господин Вильдрак. Вам решать, хотите ли Вы меня видеть. Если бы я не послала Вам рукопись, я бы испытывала ...Вот всадник без коня! (фр.) 380 Марина Цветаева. ПИСЬМА 9 Об одном из чтений Цветаевой перед публикой своего французского «Мо лодца» см. письмо 56 к А. А. Тесковой и комментарий 3 к нему (т. 6). 10 По-видимому, адрес Ш. Вильдрака. 11 Головной убор древних фригийцев, послуживший моделью для шапок участников Великой французской революции. Ю. П. И В А С К У 1 Meudon (S. et О.) 2, Avenue Jeanne d ’Arc 7-го ноября 1930 г. Многоуважаемый Г<осподи>н Иваск, Письмо и «Русский Магазин»1 получила. Участвовать согласна. Условия (2 фр<анка> строка) подходят. Прилагаю стихи. Большая просьба: так как я сейчас крайне нуждаюсь (это говорят все—всегда—но есть разные степени этой крайности, говорю о крайней) сделайте все, что можете, чтобы немедленно выслать мне гонорар, этим Вы меня не только выручите, а —спасете. О стихах. Если можно—пришлите корректуру, вышлю обратной почтой, если никак не возможно—правьте сами, очень прошу, сохраняя все мои знаки, особенно в последнем стихотворении, где всё на знаках. А вот это > обозначает промежуток между строками. (Когда нет— в строчку). В двух первых стихотворениях— легко, ибо идут четверо стишьями. Словом, мой текст очень ясен, всё дело в корректуре. Итак, еще раз— горячая просьба о срочном гонораре и, по возмож ности, корректуре2. Всего лучшего Марина Цветаева (Приписка на полях:} Журнал приветствую. 2 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 4-го апреля 1933 г. Многоуважаемый Г<осподи)н Иваск, Написать Вам исчерпывающее письмо в ответ на Ваше—было бы отказаться от всякого: знаю себя,— стала бы, как всегда, когда пи ш у—что бы ни писала—добиваться формулы, а время бы шло, а его у меня вообще нет—ни на что— и в конце концов—очень далеком конце очень далеких концов—получилась бы лирическая статья, вернее очеред ная моя лирическая проза, никому здесь не нужная, а до Вас бы— за стыдом такого запоздания—и физически бы не дошедшая. Ю. П. Иваску 381 Раскрываю Вашу статью1 и записываю на полях все непосредствен ные отзвуки и реплики. Вы говорите, я —прерываю. - TâK? Стр. I —Блистательное определение писательского слога (и словаря) Шишковым2. Эти строки я ощущаю эпиграфом к своему языку. Стр. II (низ)—Под влиянием В<ячеслава> Иванова не была никог д а —как вообще ни под чьим3. Начала с писания, а не с чтения поэтов. Стр. III—М. б. Вам интересно будет узнать, что оба Георгия—кузминский и м ой—возникли одновременно и ничего друг о друге не зная4. С Кузминым у меня есть перекличка, только он отродясь устал, а с меня хватит еще на 150 миллионов жизней. Федры Кузмина не читала никог да5. Источники моей Федры—вообще всей моей мифики—немецкий пересказ мифов для юношества Густава Шваба6. Верней (источники-то я сама, во мне)—материалы. Равно как материалы Царь-Девицы и Мо лодца—соответствующие сказки у Афанасьева7. Стр. III (оборот)—Эренбург8 мне не только не «ближе», но никогда, ни одной секунды не ощущала его поэтом. Эренбург—подпадение под всех, бесхребтовость. Кроме того: ЦИНИК НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПОЭТОМ. Стр. III (оборот)—ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ. Психея9 совершенно не важна для уяснения моего поэтического пути, ибо единственная из моих книг— не этап, а сборник, составленный по приметам явной романтики, даже романтической темы. Чуть ли не по руслу физического плаща. В том же 16 г. у меня были совершенно исступленные стихи (и размеры), от которых у меня сейчас волосы дыбом. Стр. IV—Ничего не поняла из «Сложных метров», как никогда не понимала никакой теоретики, просто—не знаю, правы ли Вы или нет. Пишу исключительно по слуху.—Но вижу, что работу Вы проделали серьезную10. Стр. IX —стр. X. —Если Октябрь для Вас символ мятежа, боль ше—стихии—очень хорошо, что поместили меня внутрь (как внутрь— пожара!). Спасибо, что не причислили меня к «детям буржуазии»—футу ристам. «Пользоваться» и «наслаждаться» чем бы то ни было—до жизни включительно—всегда было моим обратным полюсом. Стр. XI (оборот) —Очень хорошо о Пастернаке (ЛЕГКО ВЗДОХ НУТЬ). И ОЧЕНЬ ПЛОХО (не сердитесь!) обо мне: КОЛЬЕ, ХИТОН— да это же— маскарад! Кстати, ни «колье», ни «хитона» у меня в стихах (да и в прозе) НЕ найдете. Вы просто употребили НЕ ТЕ слова (не знаю поскольку Вы к ним чутки). «Колье»— да еще в русской транскрипции— символ роскоши, вещь, которой я —кроме как в природе, т. е. в контексте деревьев, ручьев и т. ж.—того изобилия—ОТРОДЯСЬ брезгую. А хитон оставим Вячеславу11: прекрасному ложно-классику. XIII (низ) —ВЕСКОЕ ВОЗРАЖЕНИЕ. Ученику НЕ МАЛО Учителя. МАЛО ТОЛЬКО КОГДА ВЗАИМНО И НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ. Ученик не на земле. Ученик не на земле, а на горе. А гора не на земле, а на небе. (ÎSB! Не только эта,—всякая гора. Верх земли, т. е. низ неба. Гора— в небе.) Ученик—отдача без отдачи, т. е. полнота отдачи12. Ю. П. Иваску 385 (Приписки на полях:} Мне думается, Вы знаете 1/2 моего печатного материала, а он весь —1/2 мною написанного, если не меньше. Писать обо мне по существу—не отчаялся бы только немец. Замечательные, исключительные стихи—Бенедиктова31. Спасибо. «Иск<усство> при свете Совести» по требованию редакции сокраще но ровно наполовину. Читаю—и сама не понимаю (связи, к<отор>ая в оригинале—6ыла)ъ1. 3 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot S-го апреля 1934 г. Милый Юрий Иваск, Короткая отпись, потому что завтра крайний срок сдачи моей руко писи о Белом в Современные) Записки (апрельский номер), а переписы ваю я ВОТ ТАКИМ ПОЧЕРКОМ (всю жизнь!), а в рукописи около четырех печатных листов. — Тронута постоянством Вашего внимания, и внутреннего и внешне го (хотя—внешнего—нет: ни внимания, ни, вообще, ничего)—говорю об ответной марке. Теперь наспех, по существу: Может быть мой голос (la portée de ma voix) соответствует эпохе, я —нет. Я ненавижу свой век и благословляю Бога (я знаю, что нельзя благословлять Бога, но так я говорила в детстве, и, чуть только не подумаю, и сейчас говорю)—что родилась еще в прошлом веке (26-го сентября 1892 г., ровно в полночь с субботы на воскресенье, в день Иоанна Богослова, у меня об этом есть стихи, кажется—в Психее: Красною кистью Рябина зажглась, Падали листья, Я —родилась... (найдите!)1• И другие: о субботе и воскресении, нигде не напечатанные2. Кстати, отказались взять «Посл<едние> Новости», которые вообще просили меня СТИХОВ НЕ ПРИСЫЛАТЬ. Итак, благословляю Бога за то, что еще застала ТО, конец ТОГО, конец царства человека, т. е. Бога, или хотя бы—божества: верха над. Ненавижу свой век, потому что он век организованных масс, которые уже не есть стихия, как Днепр без Неясыти уже не есть Днепр3. Изнизу— организованных, не—упорядоченных, а именно «организованных», т. е. ограниченных и лишенных органичности, т. е. своего последнего. Пишите обо мне что хотите, Вам видней, да я и не вправе оспаривать, т. е. лично вмешиваться: вставать как буйвол перед Вашим паровозом, но знайте одно: мне в современности и в будущем—места нет. Всей мне—ни одной пяди земной поверхности, этой МАЛОСТИ—М НЕ— во всем огромном мире—ни пяди. (Сейчас стою на своей последней, На расстоянии человеческого голоса (фр.). 13 Зах. 162 Марина Цветаева. ПИСЬМА 386 незахваченной, только потому, что на ней стою: твердо стою: как памятник—собственным весом, как столпник на столпу.) Есть (мне и всем подобным мне: ОНИ—ЕСТЬ) только щель: в глубь, из времени, щель ведущая в сталактитовые пещеры до-истории: в под земное царство Персефоны и Миноса—туда, где Орфей прощался: В A - И —Д4. Или в блаженное царство Frau Holle (N&! ТО ЖЕ!) (НоИе-НоИе...)5. Ибо в ваш воздух машинный, авиационный, пока что экскурсионный, а завтра—сами знаете, в ваш воздух я тоже не хочу. — Но кто Вы, чтобы говорить «меня», «мне», «я»? — Никто. Одинокий дух. Которому нечем дышать (И Пастерна ку— нечем. И Белому было нечем. Мы—есть. Но м ы — последние). Эпоха не только против меня (ко мне лично она, как всякая мною в жизни встреченная, хотя бы самая чуждая, сила—еще «добра»)— не столько против меня, сколько я против нее, я ее действительно ненавижу, всё царство будущего, на нее наступаю— не только в смысле военном, но—ногой: пятой на главу змия. — Вот.— С сказанным мною считайтесь только внутренно. (Приписка на полях:} Эпоха против меня не лично, а ПАССИВНО, я —против нее—АК ТИВНО. Я ее ненавижу, она меня—не видит. Вот карточка6. Она тоже последняя. Поэтому, большая просьба: верните мне ее. Если она Вам нравится (она очень похожа), дайте переснять, и не будет нескромностью, если я попрошу у Вас несколько оттисков? Только пусть не печатают черно, эта перечерненй: я, вообще, светлая: светлые глаза и светлые волосы (сейчас уже целая седая прядь). У меня часто просят, а сниматься я не люблю, да и времени нет,—у меня очень тяжелая жизнь. До свидания. Посылаю не перечитывая, могут быть ошибки в па дежах. Рада буду, если напишете. Марина Цветаева P. S. Голову дайте переснять в медальоне, без этого неоправданного квадрата платья, кончающегося, вдобавок, фотографической туманно стью. Нужен—овал. 4 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 12-го мая 1934 г. Конечно—старого1, во мне нового ничего, кроме моей поэтической (dichterische) отзывчивости на новое звучание воздуха. За меня бы до рого дали, если бы я существом отзывалась, как дорого дали—за Ма яковского и, дорого дав, и то не удержали! Как я могла родиться— нового?! Я — дважды, как факт и как суть. Неужели Вы думаете, что я могу снизойти до перевода, прибавки Ю, П. Иваску 387 тринадцати дней2—и ради чего, чтобы оказаться рожденной по нена вистному мне, не-моему календарю, которого тогда и в помине не было, а в моем помине (помине обо мне) н не может быть и не смеет быть! Да еще в сентябре-вместо октября! Красною кистью Рябина зажглась. Падали листья. Я родилась. Спорили сотни Колоколов. День был субботний: Иоанн Богослов. Мне и поныне Хочется грызть Жаркой рябины Горькую кисть. (Москва, 1916 г.)3 Бот одни из моих самых любимых, самых стихов. Кстати, ведь м оих могла: , могла: —нет,— Оспаривали мою душу, славили вт орили, спорили] которую получили и . (Все и ни одна все никто боги церковь\) Кстати, родилась я (26-го ровно в полночь с субботы на воскресенье на 27-е), у меня и об этом есть стихи: Между воскресеньем и субботой Я повисла, птица вербная, На одно крыло— серебряная, На другое—золотая... Москва, 1920 г.4 Но я приобщила себя —невольно, конечно, субботе, кануну, концу, юлько сейчас, когда пишу, осознала, как и колоколов. спор Конечно, Толстого не люблю, т. е. люблю его жизнь и смерть, его одинокую муку, его волчиное сердце, но как сочувственно, grand п о ч т я — camarade de malheur —и еще сундук с Наташей Ростовой, и «поцелуйте куклу», и танец, и окно, но это уже—Mignon5, а не Толстой. (И неизмеримо больше Толстого люблю—Гёте.) Достоевский мне в жизни как-то не понадобился, обошлась, но узнаю себя и в Белых Ночах (разве Вы не видите, что все Белые Ночи его что никакой Вареньки не было, т. е. и (мимо), а он мечта, бы ла— прошла мим главное, запомните,— Катерине Ивановне6 с ша м и м о —жил) и, в лью и голыми детьми, на французском диалекте. Это я —дома, и в быту, и с детьми, и в Сов<етской> России и в эмиграции, я в той достоверной посудной и мыльной луже, которая есть моя жизнь с 1917 г. и из кото рой— сужу и грожу. И -каж ется последнее будет вернее всего—я в мире люблю не самое î лубокое, а самое высокое, потому русского страдания мне дороже Большой друг по несчастью (фр.). !• I Ю. П. Иваску 389 переезжаю12, и около 15-го июня буду перебирать все свое рукописное и печатное добро—залежи! Возможно, что многое найдется, чего вы не знаете. Просмотрите внимательно и отпишите , тогда в один точно прекрасный день получите веский пакет— с Вам неизвестной мной. Спа сибо за карточки. Буду рыться—еще пришлю. Ученика13 перепи шу—обещаю—но прежде < слово неразб>. На статью Вашу у меня ряд отзывов—себе в тетрадь. Выберу час и перепишу. Напишите—как Вы меня видели во сне? Отвечу честно— я это была или нет. 5 Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot <25-го) мая 1934 г.1 Знаете, что мне первое пришло в голову, когда я ощутила в руках всю весомость «Das Kreuz»2... (Даже руки, не ждавшие, ждавшие обычной хламной невесомости «Последних Новостей», немножко сдали, пошли вниз,—так с моей матерью было на Урале3, на заводе, когда директор, шутки ради, положил ей в руки плитку золота, тяжести которого она не могла учесть.) - Этому человеку я бы оставил все мои рукописи.-Это была моя благодарность—невольная, крик всего моего существа, настоящий ин стинкт самосохранения,—непогрешимый жест—сна. И —не отказываюсь: у меня никого нет, кому бы я это доверила. Пастернак— мой несколько старший сверстник, и даже, если бы—на такую гору обвалить—убить. (Он после каждой моей строки такого ходит как убиты й,-от силы потрясения, силы собственного отзыва,—он бы в первой уже странице (моих несчетных, огромных черновых тет радей!) , был бы завален мной как шахтер—землей.) зарылся Ася? (Сестра, в Москве, перебираю близких.) Ася любит меня без мерно, но—«земля наша богата, порядку в ней лишь нет»4, кроме того, в одну великодушную минуту—могла бы как всегда жгла всё сжечь всё, свое. Кроме того, мы с ней тоже сверстницы (немножко моложе). Аля? (Дочь.) У нее будет жизнь, да и рукописи мои, нужно своя думать, один уже вид моих синих огромных, беспощадных каких-то, тетрадей, ей успеет надоесть! Ведь, как родилась— за ж изнь— всегда гетрадь, и я над ней, ней (добычу терзает и треплет над ним). всегда на Мур? (Сын.) Ему сейчас девять лет и он активист—а не архивист. 11лохой был бы подарок? Итак, у меня нет, кроме Вас и —хотите-не хотите—придется. никого Объективные данные: Вы намного моложе меня (я родилась в 1892 г., в паспорте по ошибке написано 1894, т. е. я умоложена на два года, но не «пользуюсь»,—какие же я бы из своей жизни вычеркнула?!—т. е. я два >того 26-го старого (прибавьте 13 дней5 и в тот день непременно поздравьте,—меня давно никто не поздравляет, а, по-моему, всё-таки есть—с чем! Когда мне (молчаливо и уединенно) исполнилось сорок, мысленно надписала на своей могильной плите:—Quarante ans de я 390 Марина Цветаева. ПИСЬМА noblesse—) — итак, этого 26-го старого сентября мне будет сорок два года,—а Вам? Итак (данные) 1) Вы намного моложе меня 2) Вы ЛЮ БИ ТЕ стихи, т. е. без них жить не м ож ете-и не хотите 3) Вы где-то далёко, одиноко, по собственному почину» без великого воспомощесгвования личной встречи (ведь и Мирский и Слоним писали зная меня, стали писать потому что знали) без всякой личной затронутое™ (какова бы она ни была) без всяких подстрочников—чисто— как если бы я умерла сто лет назад—«открыли» меня, стали рыть, как землю 4) Вы—всётаки—немец? Т. е. какой-то той (и моей также! мой дед, Александр Данилович Мейн, был выходец из остзейских краев, о нем его знавшие говорили «важный немецкий барин»)—мне родной—крови: волевой, превозмогающей, идущей ноши, Pflicht-Blut—верной как ни одна. (Вы эстонец? А кто—эстонцы? Германцы? Скандинавы? Монголы? Я ни чего не знаю, непременно ответьте. Смесь чего—с чем? Какова, в двух словах, история края и народа? Не сейчас, а —тогда. Есть ли эпос? Какой? Хочу знать своего душеприказчика.) Откуда в Вас страсть к стихам? В Вас ведь двое: стихолюб и архи вист. Ведь надо же вырыть те стихи к Державину6. Кто в роду—любил? У меня— достоверно—мать и дед (ее отец), стихотворная моя жи л а—оттуда, а чисто-филологическая—от отца, хотя мать тоже была предельно одарена—знала пять языков, не считая родного русского, а шестой (испанский) выучила уже незадолго до смерти (умерла моло дая, как все женщины по ее польской материнской линии). — Итак, принимаете? «Бедных писаний моих Вавилонская башню...» <sic!> (Москва, 1916 г.)7—уже тогда знала, что «бедных» и что—Вавилонская—и что— башня. J'étais repoussé du genre humain Et j'étais assis à l’ombre d’un veau marin. J’étais le jouet des lames de la mer Et je me maudissais d’avoir guitté mon père Et d’avoir repoussé tout le genre humain Et de m’être assis à l’ombre du veau marin Georges Efron Clamart, 22 avril 1934 — Мой сын, мне сюрпризом, в записную книжку,—сразу начисто. (Девять лет.) На этом кончаю, потому что должна идти за ним же в школу. Жду ответа. МЦ. Сорок лет обязывают (фр.). Долг крови (нем.). Человеческий род меня отвергал// И я сидел в тени нерпы.// Я был игрой морского вала// И проклинал себя за то, что покинул отца,// За то, что отверг весь род человеческий// И за то, что скрылся в тени нерпы. Георгий Эфрон. Кламар, 22 апреля 1934 г. (пер. с фр. В. Лосской). Ю. П. Иваску 391 6 Clamart (Seine) fO, Rue Lazare Carnot 4-го июня 1934 г. «...Ho души не отдам». Первый ответ:—А другого мне не нужно, Второй:—Не надо было этого говорить, ибо со мной: сказано—сделано. е. уже неотдали (в одном слове). Не отдать душу, это не: чего-то Т. не сделать, а —сделать,—активное: невозвратное. Третье, себе (впрочем, всё—себе).—Что значит?: Отдать. Не отдать. Разве ты можешь отдать—не отдать? Разве т ы —отдаешь? Разве ты — хозяин, а она собака, ты —владелец, а она—вещь? Это она тебя отдает, предает Богу или человеку в руки, не ты —ее. Четвертое:—Этого не поняв, это мне сказав, ничего во мне не понял—и не годится. Годится—физически, фактически, практически, т. е. годится его терпеливая кровь, весь его состав, но не он. Моя просьба (взять на себя гору) должна была быть его просьбой, и его предупреждение: ... но души не отдам (№! только контракт) —моим остережением:— лучше не отдавай!—из чистейшего моего великодушия, ибо зла от такой отдачи, мне, мне души пока еще никто не ведал, только добро. (Приписка между строками, вверх ногами:> (Мое «лучше не отдавай» значит: будет больно, но что—не больно? И боль разве—зло??) А без души, вне души—мне что-нибудь нужно?? А что я с ней буду делать, если отдашь? В банк положу, или перепродам, или, растопив, выпью жемчугом? (или аспирином?) В те далекие времена, когда я еще была действующим лицом жизни, я всё могла стерпеть, кроме этого слова, этого чувства, да ни разу и не пришлось—и все признания,—остережения вверявшейся мне—зву чали как раз обратно:—Не отдам тебе ни,—ни,—ни,—(подставляйте, одно за другим, все), но душу—отдам. Людям—как это теперь вижу—это было удобно, или они полагали, что им это удобно, я же, знающая цену слову, всю невозвратность и страшность его, знала, что получила-всё (мне могущее быть данным, г. е. желание отдать мне душу, в котором никогда не сомневалась. Так море не сомневается в рожденном желании реки: влиться и раствориться и не спрашивает у реки, почему не влилась, а напротив— соболезнует... (Да большинство и не доходит! Иссякает или, приняв другую реку, чуть побольше, за море...) Морю важно желание реки: большой воде—жела малой воды (малой количественно, а не качественно), ему не важно, ние «лилась или нет, ему с нее не прибавится и не убавится... И всякая река, пожелавшая—уже влилась! Так в меня вливались человеческие души, и я их все несу, а тела (с делами) оставались— и остались—где-то. Река, влившись в море, стала больше на целое море, на целого Бога, на целое все. Река стала морем. Если это Вас страшит... Grosse Gewâsser, Kleine Gewâsser, a всё—одно (примеч. М. Цветаевой). Марина Цветаева. ПИСЬМА 392 (Когда-нибудь, в каких-нибудь «Последних Новостях» или dans un autre mauvais lieu прочтете как я, лет трех, исступленно мечтала поте ряться— и потерялась,—в Александровском пассаже1, где-то между бе лым медведем и гипсовым крашеным негром над сухим фонтаном. Потому мне так дико непонятен Ваш страх. И всю жизнь я только этого хотела: потеряться, раствориться— в чем бы то ни было. Когда прочте те «Поэму Конца», немножко лучше ее поймете.) Автобиография и характеристика—нравятся. Точно и беспощадно. Очень—яснозряще. А «заливает лимфой»— совсем замечательно. Лим фа, ведь это наличность в крови—Леты. (Не лимфа нравится, а смелость признания и точности осязания (названия). Вы— умны. Переоценила подарок? Этим словом Вы его обесцениваете. Нарочно? Нарочно или нечаянно,—всё равно и равно жаль—за Вас. (Мы с Унсет не пострадаем. М ы —союз.) Слово эгоизм («я эгоист», а еще хуже Ваше «я эгоистичен») не люблю, потому что серьезно, на глубину взятое, оно требует слишком долгих разъяснений, т. е. уже не слово, не то слово, ибо на каждую вещь должно быть свое слово—и одно, взятое же элементарно—не заслуживает даже собственного звучания и моего ушного слышанья. Просто—мину